"Поэт в России больше, чем поэт"

Автор: Борис Алексеевич Сысоев
Дата публикации: 21.04.2015 (01:59)

Информация помечена тегами:

А.И. Плитченко Поэзия Культура Родительский день Инфонарод

5597
* количество прочтений.

"Поэт в России больше, чем поэт"

Накануне Родительского дня, после Пасхи мы решили поставить материал, посвящённый нашему земляку А.И. Плитченко, который  жил и творил в Новосибирске и в Академгородке. С родительским вас днём. Храните память о родных, друзьях и близких и о тех, кто творил нашу с вами культуру, науку, кто доблестно защищал наше Отечество, Вечная им Память!

 

 

 

 

 

Мы благодарим за материалы тех людей и те информационные ресурсы, материалы  которых вошли в данную статью. (В том числе и его сына, Егора Плитченко, благодарим особо за память об отце и за "Горний город", который поставлен ниже, комментарием к данной статье.)

 

 

 

 

 

"Есть люди точно как берёста, другие словно головня, одни горят легко и просто, другие тлеют без огня".

Слова нашего сибирского поэта,  также жителя  Академгородка, ветерана войны, ушедшего в 1990 году, 25 лет тому назад,  Л.В. Решетникова отражают как нельзя лучше сущность многих поэтов  России, которые сгорают как береста. Нас школьниками познакомили с ним наши учителя литературы, которые создали клуб "Лирика" (рук. Г.А.Филоненко).

 

 

И хочется сказать словами нашего Великого поэта А.С. Пушкина:

"Нет, весь я не умру: душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит.

 И славен буду я, доколь в подлунном мире

 Жив будет хоть один пиит…."

 

 

 

 

 

 

Наша эмоциональная память делает нас людьми, а не бесчувственными насекомыми и машинами, поэты  помогают нам не потерять то важное, что есть в человеке.

Прошедший недавно в Новосибирске  форум активных граждлан Сообщество на секции Святослава Морунова коснулся поэтов и их особой роли в жизни города и городских сообществ.

Берегите поэтов, у них ранимая душа, за то, что они берегут нам душу и почаще заглядывайте к разным поэтам в гости, как при жизни, так и в их сборники.

 

ВЗГЛЯД

Отражённые - спят облака.

В сонном воздухе звон монотонный.

И луга над рекой, и река

Как бы дымкой подёрнуты сонной.

 

Точно чувствуя собственный жар,

Ветви леса повисли, как плети,

Нестерпимого солнца удар

Полнебес оглушил, обесцветил.

 

И в душе, и в природе вокруг

Краски, звуки и запахи меркнут.

И всё уже и медленней круг

Чертит, крылья раскинувши,

БЕРКУТ

 

Сторожа этот зной, этот сон,

Беркут крылья в просторе качает,

Величавыми крыльями он

Солнце чёрное обозначает.

 

Ярым оком глядит с вышины

В оглушённые жаром просторы,

Где ему лишь

За краем видны

Грозовые грядущие горы…

1990

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Плитченко Александр Иванович

«С МИЛЫМ КРАЕМ ДЫШУ ЗАОДНО…» («Родительский дом» Александра Плитченко)

На рубеже 1960 — 1970-х годов в журнале «Сибирские огни» появились новые сотрудники. Тогдашний «главный», Александр Иванович Смердов, взял редакторами в отдел прозы двух молодых талантливых поэтов — Александра Плитченко и Геннадия Карпунина. Один — немного старше, другой — чуть раньше вступил в Союз писателей. Но оба уже на слуху и подавали большие

 надежды. Выбор оказался удачным: оба надолго прижились в журнале. Сам Смердов относился к ним по-отечески и шутливо называл их «бояре», подразумевая себя князем своей редакционной вотчины. Впрочем, с полным для того основанием, литературным наставником — тоже. «Бояре» долго были в одной упряжке, потом пути их разошлись, и дальше они двигались как бы параллельно, ревниво следя друг за другом. У них имелось много общего, даже родственного, но каждый был ярко самобытен и неповторим. И каждый внес свой весомый вклад в литературу и культуру Сибири.

Чуть раньше из «бояр» на поэтическом небосклоне Новосибирска появился Александр Иванович Плитченко. Хотя, конечно, говорить о нем только как о поэте, было бы, наверное, неточно.

Во всяком случае, однозначно сказать, кто он — стихотворец, прозаик, публицист, переводчик, драматург, литературный критик — вряд ли возможно. Александр Плитченко плодотворно работал во всех этих жанрах. Он писал стихи и поэмы, повести и пьесы, критические статьи и рецензии, эссе и публицистические материалы… Он активно переводил с языков народов Сибири (особо тут надо отметить перевод алтайского героического эпоса «Маадай-Кара» величиной в несколько тысяч строк). Сам себя Плитченко любил полушутя называть «многостаночником». И все же главным и любимым его «станком» была поэзия. С нее «на заре туманной юности» началась его жизнь в литературе, с ней не расставался он до последних дней своих.

Наверное, не будет преувеличением сказать, что он и родился поэтом. Во всяком случае, как сам он вспоминал, «сочинять и записывать придуманное начал, когда еще толком и писать не умел… В старших классах начал писать постоянно и много». В четырнадцать лет Саша Плитченко опубликовал первые стихи и рассказы в районной газете. В двадцать дебютировал в еженедельнике «Литературная Россия» с добрым напутствием известного советского поэта Егора Исаева. Ну а год спустя, в 1964-м, вышла первая книжечка стихов Александра Плитченко «Про Сашку».

Кстати, именно в этом году я впервые увидел ее автора. Было это далеко от Новосибирска — во Владивостоке. Я в то время учился в Дальневосточном университете, похаживал в литобъединение при местной молодежной газете «Тихоокеанский комсомолец». И вот однажды «на огонек» заглянул чернявый матросик с тетрадочкой, назвался Сашей Плитченко и попросил послушать его стихи без очереди, потому что ему не часто удается вырваться в увольнение (служил Саша комендором на крейсере). Стихи явно выделялись, из тех опусов, которые здесь обычно звучали. Через несколько дней они были опубликованы. А чернявенького комендора я с тех пор больше не видел. Но фамилию запомнил, и когда где-то находил опубликованными его стихи, радовался, как встрече с хорошим знакомым. (Новая же наша очная встреча, подтверждая истину, что пути Господни неисповедимы, произойдет уже через полтора десятка лет в «Сибирских огнях», где Александр Плитченко в это время служил ответственным секретарем, а я пришел работать редактором отдела прозы).

А публиковался и издавался он с завидной регулярностью (одних только поэтических сборников вышло при жизни поэта два 

десятка).

Хотя сама по себе плодовитость еще мало о чем говорит. Однако всем своим творчеством Александр Плитченко доказывал, что пишет он те только много, но и хорошо. Прозрачно-чистый и ясный, как утренний воздух сельского приволья, стих его сразу же располагает к себе, ложится на душу.

 

 

 

 

Полевыми птицами звенело,

Осыпало росы на леса,

Утро не алело — зеленело

И текло от почвы в небеса!..

 

Был рассвет просторный и высокий,

Оживала, зеленея, высь —

Мощные древесные потоки

В небеса привольно пролились.

 

И где зелень стала голубою,

Над землей умытой, молодой

Говорило раннею листвою

Дерево с последнею звездой…

 

А главным предметом изображения едва ли не с первых литературных шагов становится у Плитченко «родительский дом». Так поэт назвал одну из своих книг. Назвал глубоко продуманно, ибо понятие «родительский дом» значило для него чрезвычайно много. Прежде всего, конечно, — это «дом, в котором мы рождаемся», который «полнится запахом хлеба, березовым свежим теплом». И в стихотворных картинах Александра Плитченко он хорошо зрим, почти осязаем. Как, впрочем, и чудные пейзажи золотой «матерь Барабы», где «над травой, над птицею витают сказки теплого летнего детства».

С той же проникновенной лиричностью и любовью поэт рассказывал и о дорогих его сердцу людях «родительской земли» — будь то вечно живые в памяти отец и мать, «уличный пастух» Гриша Стрельников, старик из села Волчья Грива или же механизатор, который на своем тракторе «у березняка черную борозду тянет».

Поэт среди них тоже не чужой. В Барабе, в селе Чумаково Куйбышевского района Новосибирской области, Александр Плитченко 9 апреля 1943 года родился. (Школу закончил уже в Каргате). В этой суровой, но духовно благодатной среде «прорастал» он в лихую военную и послевоенную годину, о чем не раз впоследствии вспоминал в своих произведениях. Здесь получал первые трудовые и житейские уроки, познавал, по собственному признанию, «как рубль советский достается». Короче говоря, отсюда брало начало его жизненное русло.

С годами все дальше уводило оно поэта от истоков, но раз за разом он упорно возвращался к ним памятью. И не случайно так настойчиво (и так естественно) звучит в поэзии Александра Плитченко мотив благодарной сыновней любви к «родительской земле», где «каждая рощица — мать, каждое поле — отец».

Но не в благодарности одной дело. Как и все его литературное поколение, Александр Плитченко не мыслил себя без постоянной подпитки чистыми живительными родниками малой своей родины, с которой боялся потерять прочную связь.

 

 

Река моя, лишенная полета,

От русла вековечного вдали

Ужель заглохнет в суете болота,

Лишенная родительской земли! —

 

писал Плитченко в одном из стихотворений. И был он в этой заботе о сохранении коренного, вековечного жизненного русла едва ли не наиболее последовательным в своей поэтической генерации. Тем более что хорошо представлял, как эту заявленную заботу ему, поэту, осуществить:

 

 

Это свечение нежности,

Радостный оклик высот,

Это движение свежести,

Этот звучащий полет

Я сохраню, если вечное

Слово оставить смогу…

 

Собственно, это и стало главной целью и смыслом поэтической работы Александра Плитченко, определило его творческие

ориентиры. Реальный «родительский дом», оставшийся в прошлом, обретает в стихах поэта как бы новую субстанцию: уже не материальную, а духовную и эстетическую. И в чем-то философскую. Ведь в сознании поэта он нечто большее, нежели просто родовое гнездо, откуда, оперившись и «расправив крылья помыслов», человек улетает в жизненные просторы. (И самого Плитченко, кстати, по этим просторам тоже помотало немало: был он и пастухом, и рабочим в совхозе; служил на Тихоокеанском флоте; объездил Сибирь и Среднюю Азию; прежде чем стать профессиональным литератором, учился в Новосибирском пединституте, и Литературном институте им. А.М. Горького). Из «деревянного, утлого, маленького» «родительский дом» растет, вырастает до неба и «миром становится дом». И этот «дом-мир» вбирает в себя уже всю Россию, заставляя «все пространство милой Родины домом чувствовать своим».

Символический образ «дома-мира» рождает у поэта и другую, не менее глобальную метафорическую ассоциацию, в которой великая сибирская река Обь предстает в виде этакого фольклорно-фантастичекого (в духе национальных героических эпосов) родового дерева Сибири:

 

Обь —

Великое дерево Азии,

Корни твои на Алтае,

Где небо сошло на землю,

Земля поднялась до неба,

Где встретились две стихии,

Чтоб породить тебя.

Таково наше дерево родовое.

 

Сопряжение малого и большого, локального и глобального, личного и общечеловеческого, что придает лирике философское звучание, есть важная черта поэтического почерка Александра Плитченко. При этом сложные ветвистые метафоры, подобно вышеприведенной, у него были скорее исключением, чем правилом. А образами-символами бывали подчас самые простые и обыденные понятия. Например, — «матушка-рожь», ставшее, как и «родительский дом», в поэзии Плитченко одним из ключевых. Так он назвал и последнюю свою книгу, увидевшую свет уже после его кончины. «Матушка-рожь» символизировала у поэта исконную хлебопашескую Россию с ее традиционными, проверенными временем, духовными и нравственными ценностями, которыми Александр Плитченко поверял истинную ценность человека, живущего на земле.

Даже такое вроде бы заурядное явление, как летний грозовой дождь мог навести поэта на серьезные раздумья о соотнесенности мира собственной души с миром вокруг:

 

О, если бы силы души

Так воздвигаться могли бы,

Мрак совмещая и свет, плавить и

строить себя!

Чтобы летело твое — ветру

подобное — пенье,

Чтобы небесный тебя пламень

в уста целовал,

 

Чтобы до капли вошел в мирные

думы растенья,

Чтобы вся жизнь — как один —

Летнего ливня обвал!

 

Та же, по сути, томительно-тревожная мысль о «путях заповедных души» высвечивается и в стихотворении «Ночь над мирным покосом». Но если, как и большинство других лирико-философских произведений Плитченко, «Ливень» написан в тютчевской традиции, то в «Ночи…» слышна уже перекличка с лермонтовским «Выхожу один я на дорогу…»:

 

Ну, зачем ты уснувшим покосом

В полуночной родимой глуши

К этим звездам выходишь с вопросом

О путях заповедной души?

 

Пожалуй, с особой отчетливостью философичность и глубина лирики Александра Плитченко проявлялась в стихотворениях о природе. В них поэту удавалось не только передать ее краски, но и живую душу, заставить читателя острее почувствовать ту боль, которую часто бездумно причиняет природе человек:

 

Кто не считает, что живому — больно,

Тот, может быть, уже и не живой.

 

Подобная постановка вопроса для Плитченко совершенно закономерна, поскольку природа и есть тот прочный фундамент, на котором держится его «дом-мир». Не случайно в картине летней ночи («Летняя вечность») стоят у него в одном ряду «вечность летняя… Родина… мать…». Причем поэт не просто соглашался с тем, что в мире все взаимосвязано и должно находиться в равноправных отношениях («у всех сознания сосуд из одного ковша наполнен»), но идет в развитии данной мысли еще дальше:

 

Лучшее людям дано

Нерукотворной природой —

Солнечный свет и тепло,

Воздух, вода и земля,

Живность, какая ни есть,

Птицы, растения, звери —

Это и есть существо

Нашей бессмертной души.

 

Концепцию единой бессмертной души Александр Плитченко последовательно проводил в своем творчестве. И здесь не пантеистический взгляд на природу, а скорей отчаянная надежда художника и гуманиста на то, что блудное дитя природы — человек, вдруг возомнивший себя Творцом и Властелином — все-таки вернется «к матери своей», с которой подчас говорил «только грозно», с которой «был бетонный, был стальной», и будет, наконец, жить с ней в ладу и согласии. Но, предупреждал поэт, для этого недостаточно лишь умозрительного рассудочного понимания; мир природы надо прочувствовать душой и сердцем. «Ты от цветка до солнца всем этим миром будь…», — писал Александр Плитченко в одном из стихотворений, и в определенной степени это было пожелание самому себе. Пожелание, которому он старательно следовал.

В творчестве своем Александр Плитченко стремился говорить только языком добра и любви. Когда-то мечталось ему «сирое — просторнее засеять будущим добром». И не вина поэта, что в последние годы его жизни «в укрепившиеся корни вломилось время с топором». Топор времени (так называемых демократических реформ и перемен), жестоко и безжалостно подрубивший многие устои нашего бытия, задел и поэзию Александра Плитченко. Она закровоточила.

 

Сине-красно с исподу горят облака,

Уходя к горизонту слоями,

Словно бы перевернутая река

Катит волнами мертвое пламя.

 

Свет заката такой, что любая краса

В нем предстанет убогою грязью,

И не видно границ, и не видно конца

Человеческому безобразию.

 

Свет страшит, но притягивает смотреть,

Как бутылка, упавшего в пьянство,

Серо-синим румянцем окрасила смерть

Измытаренный облик пространства…

 

Поглядишь на закат, точно в душу свою,

И пугаешься делу распада…

 

И все-таки кровавый закат «распада» не застил поэту глаза. Как бы ни было тяжело, оставался у него «впереди — серебряный,

счастливый свет». Это — свет родных берез, свет природы, который когда-то «согрел наши души и спас» и который, надеялся, поэт, спасет и сейчас.

 

Неужели же силы природы

Не восстанут надеждой вовек,

И покатятся черные годы,

И забудет себя человек…

 

Но не канул, остался покуда,

Отторгающий мысленный бред,

Точно светлое Божие чудо —

Этот ровный березовый свет…

 

Была у Александра Плитченко еще одна, может быть, последняя надежда — Бог. Надо сказать, что в последние годы жизни Бог стал одной из главных опор его мироздания Это подтверждается рядом стихотворений Плитченко, где по разным поводам о Боге вспоминается довольно часто. Есть у поэта даже целый цикл, навеянный чтением Библии. Тем не менее, вряд ли у Александра Плитченко было к Богу чисто религиозное отношение. Скорей он являлся для поэта некой высшей субстанцией, венцом природы и, конечно же, духовным маяком, помогавшим выжить, не сгинуть в содомной пучине современного бытия, сохранить в себе человека. Бог освещал негасимым светом созданный поэтом «родительский дом». В нем он видел «небесный корень», соединяющий человека с Матерью-Вселенной. Но был у поэта Плитченко и другой Бог, которому он всю жизнь истово поклонялся и который оставался с ним до последнего вздоха (буквально за день до смерти — умер 8 ноября 1997 года — он дописывал последнюю свою статью, посвященную творчеству Василия Коньякова), — Слово. Только оно, Слово, в конечном счете, убежден был Плитченко, способно противостоять «делу распада».

 

Ведь живы — не хлебом единым,

Но Словом Божественных Уст,

Превыше миражного, злого —

Свидетельство Отчей любви,

Нетленное светлое Слово:

Не сдайся, надейся, живи.

                                            

Коль в жизни средь мысленной ржави —

Как в истинном даре святом,

Те строки меня удержали —

Спасибо уже и на том.

И тут не о славе забота

Для славы о бренном пиши —

Надежда — стихи эти кто-то

Прочтет во спасенье души…

 

Прочтут. И еще не раз будут перечитывать лучшие стихотворения Александра Плитченко, испытывая на себе очищающее влияние его поэтического слова.

Но останется в памяти сибиряков Александр Плитченко не только как поэт и вообще разносторонний литератор. Масштаб его личности этим не ограничивался. Творческая жизнь этого человека всегда тесно переплеталась с жизнью производственной и общественной. Профессиональной литературной и издательской деятельностью он занялся рано и почти одновременно. Писал стихи, выпускал собственные поэтические сборники и готовил к выпуску произведения других авторов. Еще до «Сибирских огней» он успел поработать редактором Западно-Сибирского книжного издательства. Через много лет, расставшись с журналом, снова пришел в это издательство, называвшееся теперь Новосибирским книжным, но уже главным редактором. Позже, когда появилось в Новосибирске отделение центрального издательства «Детская литература», Плитченко в том же качестве перешел туда. А еще позже, лет шесть и до самой кончины, возглавлял Новосибирскую писательскую организацию в самый, пожалуй, трудный период ее существования, когда «дело распада» в стране достигло своего апогея. И все это время он не просто занимал посты и должности, а боролся своими, творческими средствами, в меру отпущенных сил, с распадом российской, в частности, сибирской культуры и литературы. Он возился с молодыми, помогал издавать им первые книжки (не случайно после его смерти была для начинающих поэтов учреждена премия имени Плитченко); в голове у него рождалось множество различных издательских проектов, часть из которых была реализована, но большинство ушло вместе с ним; у него вообще была целая программа культурного возрождения Сибири. Из реализованных проектов Александра Плитченко самым серьезным и значительным стал, пожалуй, новосибирский журнал «Сибирская горница» с одноименным издательским домом.

Обращала на себя еще одна грань личности Плитченко. Он был человеком высокого общественного темперамента. Лучше всего это иллюстрирует нашумевшая в свое время история с собором Александра Невского в Новосибирске. При советской власти в здании собора долгие годы ютилась Новосибирская студия кинохроники. В конце 1980-х годов Александр Плитченко в острейших публицистических статьях в местной прессе поставил ребром вопрос о возвращении собора Православной церкви. Статьи имели громадный общественный резонанс. Итог известен: красавец-храм снова служит Богу.

Добрые дела и деяния Александра Плитченко можно перечислять долго. В каких только комиссиях он не состоял, чем только на общественных, разумеется, началах не занимался, в какие аудитории, чтобы услышать его слово, поэта не приглашали!.. Не в количестве и разнообразии всего этого суть. Делалось это во имя одного главного — духовного возрождения, очеловечивания на глазах дичающего российского обывателя.

Когда промозглым ноябрем 1997 года в деревянной церквушке в Советском районе (капитальный храм еще не возвели) отпевали Александра Плитченко, в помещение смогли попасть немногие. Большая толпа окружила церковь, прислушиваясь к доносившимся оттуда звукам. И я удивился, сколько разных людей пришло проводить поэта в последний путь. Кого здесь только не было: и коллеги-писатели, и художники, и артисты, и музыканты, и чиновники, и военные, и журналисты, и ученые, и какие-то даже вообще непонятные личности... Хотя что тут удивительного? Чем крупнее, мощнее, ярче, талантливей личность, тем больше и сильнее она притягивает, тем явнее становится осью коловращения. А именно такого рода осью Александр Иванович Плитченко успел стать еще при жизни.

 

А. Горшенин

 

Дополнительно рекомендуем прочесть

Книги А. Плитченко:

Родительский дом. Стихи. — Новосибирск, 1985.

Письмовник, или Страсть к каллиграфии. Повесть-эссе. — Новосибирск, 1988.

Волчья грива. Стихи и поэмы. — Новосибирск, 1990.

Матушка рожь. Стихотворения. — Новосибирск, 1997.

Об А. Плитченко:

Очерки русской литературы Сибири в 2 т. — Новосибирск, 1982. Т. 2.

Коржев В. Родное время. // В. Коржев. Под высоким накалом эпохи. — Новосибирск, 1984.

Горшенин А. Многостаночник. // «Сиб. огни», 2013, 3.

 
 

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Плитченко Александр Иванович
Дата рождения:

9 апреля 1943

Место рождения:

Flag of the Soviet Union.svg СССР: с. ЧумаковоНовосибирской области

Дата смерти:

8 ноября 1997 (54 года)

Место смерти:

Flag of Russia.svg РоссияНовосибирск

Род деятельности:

поэт

Плитченко Александр Иванович (9 апреля 1943 село ЧумаковоКуйбышевского района Новосибирской области — 8 ноября 1997 г.Новосибирск) — русский поэт, писатель второй половины ХХ в. Переводчик алтайского и якутского эпоса. Автор поэтических переводов, сделанных по подстрочнику с турецкого, алтайского, якутского, тувинского, бурятского, венгерского, польского, немецкого, монгольского языков. Автор драматургических произведений, прозы, публицистики. Член Союза писателей СССР, позже России.

Александр Плитченко родился в селе Чумаково Куйбышевского района Новосибирской области. Отец — Плитченко Иван Карпович, мать — Вашурина Нина Ивановна. В городе Каргат Новосибирской области Александр окончил десятилетку. Еще в школьные годы проявился его литературный дар. По окончании школы поступил в Новосибирский государственный педагогический институт; с третьего курса ушел на действительную службу в Тихоокеанский ВМФ. В это время в Новосибирске вышла его первая книжка для детей «Про Сашку», а следом — первая книга стихов «Аисты улетают за счастьем». Второй стихотворный сборник «Облака, деревья, травы» вышел во Владивостоке, уже после возвращения Александра со службы, и частью вобрал в себя впечатления флотской юности. Эти книги стали началом его литературного пути. Флот остался в его душе на всю жизнь, помог созреть писательски и человечески. Вернувшись со службы, Александр работал в каргатской районной газете «По ленинскому пути», затем, после переезда в Новосибирск, — литературным редактором в Западно-Сибирском книжном издательстве. Тогда же, в 1968 году, стал членом Союза писателей СССР. Позже работал зав. отделом прозы в журнале «Сибирские Огни», был ответственным секретарем журнала, главным редактором Новосибирского книжного издательства, главным редактором Сибирского отделения издательства «Детская литература». С середины 80-х — член редакционной коллегии журнала «Сибирские огни». В 1982 году окончил Литературный институт им. А. М. Горького, с 1993 по 1997 год возглавлял Новосибирскую писательскую организацию. С 1989 года искренне и убежденно участвовал в движении по возвращению православных храмов церкви. Одним из важных успехов кампании стала передача Новосибирской Епархии РПЦ собора св. Александра Невского в Новосибирске. Александр Иванович принимал живое и деятельное участие в работе гуманитарно-просветительского клуба «Зажги свечу», основанного Новосибирским политиком И. И. Индинком.

Издания

  • «Про Сашку». Новосибирск, 1965.
  • «Аисты улетают за счастьем». Новосибирск, 1966.
  • «Облака, деревья, травы». Владивосток, 1967.
  • «Стихотворения». Новосибирск, 1968.
  • «Четыре белых коня». Новосибирск, 1970.
  • «Екатерина Манькова. Повесть о любви». Поэма. Новосибирск, 1972.
  • «Родительский сад». М., 1972.
  • «Дневник». Новосибирск, 1975.
  • «Родня». М., 1976.
  • «Стихотворения». Биб-ка сиб. поэзии. Новосибирск, 1978.
  • «Слово растений». Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1979.
  • «Любовь к снегу». М., 1980.
  • «Земляничный холм». Новосибирск, 1983.
  • «Сказки народов Сибири» (в соавт. с Э. Падериной). Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1984.
  • «Родительский дом». М., 1985.
  • «Оклик». Новосибирск, 1986.
  • «Письмовник, или Страсть к каллиграфии». Повесть-эссе. Новосибирск, 1988.
  • «Дверь на холме. След мамонта». Повести. М., 1988.
  • «Якутские народные песни». Перевод с якутского. Якутск, 1988.
  • «Волчья Грива». Поэмы. Новосибирск, 1990.
  • «Медведь и соболь». Новосибирск, 1990.
  • «Лисица и заяц». Новосибирск, 1991.
  • «Волк и кабан». Новосибирск, 1992.
  • «Маадай-Кара». Алтайский героический эпос. Перевод с алтайского. Горно-Алтайск, 1979; Горно-Алтайск, 1995.
  • «Матушка-рожь». Стихи. Подготовлена автором. Новосибирск: Горница, 1998.
  • «Избранное». Новосибирск, 2000.

Последним опубликованным при жизни материалом стала статья о родном Новосибирске «В городе моем светло» (газета «Ведомости», 1997, 6 ноября).

Сибиряки об А. Плитченко

Александр Денисенкопоэт:«Когда-нибудь через много лет во время инвентаризации сибирской поэзии откроется вдруг огромная поэтическая провинция с десятками светлых имен, одно из которых неудержимо притянет к себе, как свет в ночном окне, — Александр Плитченко. Он и при жизни своей был всероссийски известный мастер, но в его поэтической известности присутствовала какая-то неистребимая глубокая тишина, издревле сопутствовавшая всем истинным талантам. Шумит под весенним ветром его зеленый Сад, распускаются листочки на всех его 25 поэтических сборниках и на десятках, сотнях книг других поэтов и писателей, щедро поддержанных, окормленных Плитченко, ибо его светлая душа была милостива ко всем, ибо он был как старший брат в большой семье, делившийся со всеми тем кислородом, которого не хватило его сердцу…»

Евгений Гуренко, профессор Новосибирской консерватории: «Он был озорным, в высшей степени веселым человеком. Но и в высшей степени глубоким. И от него исходило ощущение тепла и надежности».

Увековечивание памяти

  • В честь Александра Плитченко названа малая планета9535 Plitchenko, открытая 22 октября 1981 году проф. Черных Ю. Н. (крымская обсерватория)
  • В 1998 году в Новосибирске учреждена Литературная премия им. Александра Плитченко
  • В краеведческом музее г. Каргат представлена экспозиция, посвященная юношеским годам поэта.
  • На здании Союза писателей России в г. Новосибирске, где с 1995 по 1997 год трудился Александр Иванович, установлена мемориальная доска.

Александр Плитченко скончался 8 ноября 1997 года в Новосибирске, похоронен на кладбище «Южное» в новосибирском Академгородке.

 

Поддержите автора публикации

Быть автором - это не просто. Много сил уходит на то, чтобы добыть информацию, написать о ней публикацию и оформить её внешний вид. Сообщество ИнфоНарод.РФ не платит зарплат, но каждый день появляются новые публикации! Главной мотивацией наших авторов служит стремление донести до людей важную информацию, обратить внимание общества на волнующую тему. Если Вам понравилась публикация своим содержанием и/или оформлением, то, пожалуйста, поддержите автора рублём. Тем самым Вы покажете всему сообществу ИнфоНарод.РФ, что данная публикация действительно ценна и удачна. А автор сможет хоть немного компенсировать затраченное время.

рублей

Раздел комментариев к данной публикации:


Фотография пользователя
Автор комментария: Борис Алексеевич Сысоев
Дата публикации: 20/04/2015 (23:14)

Главная  Культура и искусство  ЗОЛОТОЕ СЕРДЦЕ ПОЭТА. 15 лет без Александра Плитченко.

ЗОЛОТОЕ СЕРДЦЕ ПОЭТА. 15 лет без Александра Плитченко.

 

  А. И. Плитченко родился в 1943 году в селе Чумаково Куйбышевского района Новосибирской области. Служил на кораблях Тихоокеанского флота. Окончил Московский литературный институт имени М. Горького.

  В Новосибирске А. И. Плитченко активно и плодотворно занимался творчес¬кой работой. Он автор более 25 поэтических и прозаических КНИГ, изданных на родине и за рубежом, осуществил уникальный перевод колос¬сального алтайского народного эпоса "Маадай-Кара". В разное время он был главным редактором Новосибирского книжного издательства, Сибирского отделения издательства "Детская литература", ответственным секретарем журнала "Сибирские огни", одним из основателей журналов "Мангазея» и "Горница", ставших центрами духовного общения многих людей. Секретарь Союза писате¬лей России, председатель Новосибирской писательской организации – он много времени и сил отдавал работе с молодыми писателями, старался под¬держать морально и материально ветеранов писательского цеха.

  Вокруг Александра Плитченко вращался целый мир друзей, единомышленников, соратников. В "Горницу" приходили читатели, фольклорные и творческие коллективы, ученые-историки и художники.

  С именем Александра Плитченко связано одно из самых знаменательных событий новейшей истории Новосибирска – возвращение храма святого благоверного князя Александра Невского Русской Православной церкви, храма, от которого, по сути, пошёл и возвысился наш город. Именно А. И. Плитченко первым поднял голос в защиту святыни и довёл благое дело до справедливого финала. Он был одной из самых светлых личностей в ярком коллективе культурно-просветительского Клуба "Зажги свечу", который именно по его инициативе издал первую "Историю Новосибирской области".

  Александр Иванович Плитченко был настоящим большим Поэтом, всероссийски известным мастером.

  10 лет назад был издан огромный том избранных сочинений нашего выдающегося земляка, светлого человека, писателя, публициста, издателя, общественного деятеля Александра Ивановича Плитченко, так много сделавшего для родного края, для родного Ново¬сибирска, не забывающего, о ком плакал колокол Александроневского Собора 8 ноября 1997 года.

  Новосибирская писательская организация, Редакции журналов: "Сибирские огни", "Сибирская Горница", Культурно-просветительский центр "Зажги свечу", Музей книги Новосибирской области, Областное общество книголюбов, Новосибирская областная библиотека, Жюри литературной премии А. И. Плитченко.

 

Я не знаю, не знаю, что выпадет мне —

Скоро ль песня расстанется с телом,

Только свет золотой, свет в родимом окне

Встанет в сердце и там, за пределом.

Александр Плитченко

 

  Кто бы ты ни был, друг дорогой, верующий или человек светского образа мыслей, давай побудем маленькую толику времени в сосредоточенном одиночестве, поговорим о главном и сокровенном. И да поможет нам в этом княже Александр, Александр Иванович Плитченко, которого многие из земляков наших помнят сердечной памятью и знают, по ком звонит колокол, по ком он плачет в один из ноябрьских дней...

  Сколько чудесных людей родилось и опочило, друг дорогой, на Русской земле, как много они успели сделать, полной мерой заплатив за это золотом своего сердца, как много оставили нам для умножения любви и правды в пределах нашего Отечества. Так что — не спеши, друг дорогой, править бал жизни нашей. До рассветного часа еще далеко и лишь чуть-чуть затеплились восточные бойницы Святоалександровской святыни, да не вздремлет стерегущий из третьей стражи в ночи и да отстоит он так же чисто, как Александр Плитченко — часовой православной веры и светлой русской поэзии.

  Это был удивительный доброделатель всю свою жизнь. Но он становился непримиримым, когда речь шла о чистоте веры, о русской чести, о долге перед Отечеством и перед малой родиной. Культ личности его как Мастера, как лидера Союза писателей был необычайно высок по совокупности его дарований, по высоте целей, масштабности задач, которые он ставил и которые решал умно, решительно и быстро, в стиле своего тезки и небесного покровителя Александра Невского. В числе его высоких деяний числится и борьба за возвращение Александро-Невского собора под юрисдикцию православной Матери-Церкви. Сей храм всегда по праву считался первым и красивейшим в городе. Он, как и тезоименитый ему князь, собирал людей на добрые дела, так же был в долгом плену у иноверных (атеистов) и почти в том же возрасте, что и князь, был смертельно ранен. Заложенная нашими предками на высоком пригожем солнцедоступном месте при самом въезде в город, его каменная громада, воссоздающая в своих пропорциях известный храм «Война ликующей Божией Матери» в Галерной гавани Петербурга, была с великим тщанием отстроена за неполные два года и стала средоточием духовной жизни молодого сибирского города. Однако черный ветер разора и запустения вскоре принес на берега Оби запах горящих по всей России церквей. Уже распят и стерт с лица Москвы огромный собор Христа Спасителя, воздвигнутый в честь победы русского народа в Отечественной войне 1812 года, уже на могиле героя Куликовской битвы Александра Пересвета поставлен компрессор, уже уничтожены все до единой церкви в старинном Городце, не пощадили даже древнейший Феодоровский монастырь, в котором по дороге во Владимир принял великую схиму и 14 ноября 1263 года умер возвращавшийся из Золотой орды и там вероломно отравленный ханом Берке святой благоверный князь Александр Невский.

  Одна за другой полегли и наши обители, изуверским пыткам был подвергнут и собор Александра Невского: сначала его обезглавили — срубили с его прекрасного купола крест, потом пытались взорвать, но два чудовищной силы заряда разрушили лишь звонницу, надолго оставив собор безъязыким. Это было тройное поругание: веры, народной памяти и красоты. И все же храм, возведенный предками на скале, осеняемый духом святого князя, выстоял — такой запас прочности вложили в него христиане-первостроители. Изувеченный, ставший инвалидом 1 группы, он все пережил: и разграбление его святынь, и нашествие непрошеных «квартирантов» — сперва раскольников-обновленцев, затем въехавших по казенным «ордерам» воинской части, студии кинохроники, по-топорному перестраивавших изумительное по архитектуре и акустике здание под свои нужды: перекрыли купол, прилепили уродливую пристройку. Уже в наше время, в 70-е годы, на территории храма была кощунственно вскрыта могила выдающегося инженера-первостроителя Николая Михайловича Тихомирова, награжденного благодарным Отечеством за строительство Александро-Невского собора орденом святой Анны. Надгробную плиту с его склепа распилили на трансформаторные щитки... Источник воды в соборном помещении загадили и залили кинохимикатами... Изумительного качества мозаичную голландскую плитку выкорчевали ломами... Богатые настенные и купольные росписи закрасили нитрокраской...

  Едва храм Божий покинула кинохроника, как к его многострадальным стенам прихлынули новые пришельцы: 8 октября 1985 года решением Новосибирского облисполкома № 683-р здание по Красному пр. 1-а (собор) было передано городской филармонии под размещение камерного хора, выданы нешуточные средства — но не на восстановление Божьего храма, а на переоборудование под концертные нужды...

  Но недаром живое тело церкви Божией, ее живая душа, вобравшая в себя соборную благодать первостроителей, сам дух ее Небесного покровителя — святого благоверного князя Александра Невского — стали той зоной, тем рубежом, тем полем боя, где тысячи наших граждан впервые после Великой Отечественной выиграли еще одну нелегкую войну. Выиграли в стиле самого князя: народным натиском, убежденностью в правом деле, ибо к тому времени уже открылись в обществе духовные резервы, появились люди с истинно народным потенциалом силы, ясности, разумения, один из которых, по примеру князя, и возглавил это праведное и святое дело...

  «Битва на Оби» началась 8 февраля 1989 года около пяти часов пополудни, когда весь тираж «Вечерки» со страстной полемической статьей Александра Плитченко «Дорога к храму» ушел к читателям. Резонанс был огромный, поток писем ошеломляющий. Сила писательского Плитченковского слова была такова, что мгновенно «воспламенила» миллионный город. Речь шла о безусловном прекращении очередного надругательства над храмом, о восстановлении его как памятника, искажение, унижение или утрата которого — это утрата части нашей истории, нашей нравственности, нашего патриотизма. Спасти храм — долг новосибирцев! Неужели за 70 лет не могли построить филармонию, неужели не доказано практикой, что святыни, отданные под музеи, под «объекты культуры», лишенные своей изначальной духовности, быстро приходят в запустение и гибнут. Собор — ровесник города, живой свидетель его истории, самовидец всего, чем жил народ. И разве можно этому народу отказать в праве своим добровольным трудом и лептою возродить прекрасное здание?

  Долгой, нелегкой и тернистой оказалась эта «Дорога к храму», начатая Александром Ивановичем Плитченко. Но он прошел ее вместе с земляками: настаивал, доказывал, боролся, организовывал вместе с епархией многолюдные вечера в дни памяти благоверного князя, выступал на радио, во многих газетах, сражался в администрации, поднял творческие союзы города на защиту храма, доказал инженерную несостоятельность проекта, но главное — он вдохнул веру в новосибирцев, сумел внушить им, что отцовское, родное — больше нельзя предавать. Сила его убежденности, помноженная на авторитет и молитвенную помощь владыки Гедеона, на массовую народную поддержку, на принципиальную, гражданственную позицию «мэра» Ивана Индинка, совершили невероятное. События нарастали бурно, как обские волны в штормовую погоду: в городе начались митинги, шествия, пикетирования. Тысячи жителей поставили свои подписи рядом с подписью Александра Плитченко — вернуть собор епархии...

  25 числа месяца августа в лето 1989 собор благоверного святого князя Александра Невского вернулся в лоно Церкви.

  Победа эта, свершившаяся при незримом покровительстве святого князя, не раз ступавшего по нашей земле во время поездок в Каракорум, и при земном водительстве князя сибирской поэзии Александра Плитченко, выстроила за собой целую цепь событий духовно-мистического порядка: передачу Церкви 200-летнего Александро-Невского собора в Колывани, приезд Святейшего Патриарха Алексия II и полный чин освящения им храма Александра Невского в Новосибирске, перенос частиц мощей благоверного князя из Санкт-Петербурга в наш город, в храм его имени, который уже сейчас сияет на всю Сибирь своими святынями и благодатными делами. Одна мысль о том, что небесный покровитель нашего города присутствует в нем не только духом, но и телом, просто потрясает! Останкам великого национального героя — более семи веков, а они живут, они благоухают, наполняя собор святой благодатью. Жив собор! Молитвами и трудами александроневского братства, священников, прихожан, памятью его замечательного тезки и богомольца Александра Плитченко, с чьего мощного духовного выступления и началась александроневская эпопея.

  ...Когда-то он обратил внимание, что мозаичная икона святого Александра на Вознесенском соборе обращена не куда-либо, а именно в сторону Александро-Невского храма, а тот, в свою очередь, точно так же взаимодействует с собором в Колывани. И вот однажды, в этот огромный александроневский треугольник, в эту духовную зону шагнул Александр Иванович Покрышкин. Он сошел со своего пьедестала возле ВПШ и, пройдя по всему Красному проспекту, встал рядом с собором, рядом с Александром Невским, словно знал, словно предчувствовал, что туда, на этот плацдарм, на это александроневское поле уже спешит со своим страстным словом к землякам еще один Александр — Александр Плитченко. И в этом смысле эта площадь, эта духовная зона, эта земля — воистину святая, освященная именами и деяниями трех Александров. И отпевали Александра Ивановича Плитченко черной осенью 1997-го, провожали его в последний путь — отец Александр — настоятель Александро-Невского храма и отец Сергий, настоятель храма Рождества Пресвятой Богородицы, того храма, прихожанином которого был Саша.

  Тяжело, слишком тяжело, друг дорогой, даются нам эти победы, эти истины... Но вот уже заговорила звонница на своем ясном языке, расправились преждевременные морщины на умном большелобом челе, затеплились лампады, воскурились свечи, ожили лики святых на мерцающих темным золотом иконах, ожили, заговорили киноварные инициалы церковных книг, проступили святые имена церковного календаря и среди них — одно из самых дорогих для русского человека — имя благоверного князя Александра Невского.

  Сколько чудесных людей родилось и опочило, друг дорогой, на Русской земле! Вот и Александр Иванович Плитченко год за годом шел в гору, набирал высоту, платя за это золотом своего сердца, ища опору в камне веры, и свой смертный час встретил с молитвой. Как человек, рано осознавший свою незаурядность, он не мог не прийти к мысли, что эти щедрые дарования он получил от Бога и должен поступать как человек, которому оставили богатства на хранение: не хвалиться ими, не возноситься, а умножать их по мере земных сил и обращать на пользу ближним. Он так и поступал, и если и расточал без меры, так только из тех процентов, которые накопил трудом своей души. Его жизнь не была ни ровной, ни гладкой, бывало, он падал и разбивался семь раз на дню, больнее многих из нас, но все семь раз вставал на ноги и снова шел вперед, без ропота принимая любой поворот кормила: кто верует, тот не утонет. Человек, чтобы не утонуть, принимает форму креста, птица, чтобы взлететь, тоже. Вот и наше спасение — в кресте и вере. Об этом — мудрый и пронзительный Цикл стихов в Сашиной предсмертной контрольной книге «Матушка-рожь». Как бы ни были велики и разнообразны наши радости, они не оставляют в нас глубокого следа и скоро забываются, а скорбь остается. Наша душа плачет о потерянном рае, и как бы мы ни покушались заглушить этот плач, он слышен в глубине сердца. И только тот, кто проводит земную жизнь как странник: по образу мыслей, по сердечному ощущению, по истекающей из них деятельности, может надеяться, что идет по правильному пути, руководимый свыше. Бог всегда печется о твари своей. Он создал эту ужасающую и прекрасную огромность мира, бесконечное небо. Основал землю, пролил на нее воды и окружил воздухом. Небо усыпал звездами светлыми, а землю украсил цветами. И, после того, как все созданное определил числом, весом и мерой, он не бросает нас и ежеминутно занимается нами. Так и все дела Александра Плитченко построены на благодати, как на твердом основании, которые только при ее наличии и становятся совершенными. Конечно, тут нужно сверхусилие, как это было при возвращении собора. И блажен человек, осознающий, что только с помощью Божьей всякое доброе дело может быть совершенным. Ведь истинная любовь, по всей видимости,— когда человек любит без награды и делает добро без надежды на воздаяние, как Александр Плитченко.

Но даже в этом судьба отметила его особым знаком, особой пометой, особым тавром большой и трагической личности. Не все знают, что после его ухода, в Новосибирске учреждена Литературная премия его имени для юных дарований, но еще меньше знающих, какая глубокая светотень лежит в основе этого события, несомненно имеющего духовно-промыслительный характер. Нравственный смысл учреждения этой премии далеко не исчерпывается годовым ритуалом награждения. Можно было учредить «Сибирский Букер», «Нобелевскую премию по Новосибирской области», премию «Дебютант» и т.д. Но только учреждение премии имени выдающегося нашего земляка, поэта и гражданина, патриота Новосибирска Александра Ивановича Плитченко является нравственно-оправданным и насущно-необходимым деянием и одним из звеньев в логической цепи событий, по-новому освещающих посмертный образ поэта, погибшего при исполнении служебных обязанностей.

 

...Ой, как резали быка, а пока не резали,

Два ножа, два мужика грелись в доме трезвые.

Ой, как резали быка, а пока грелись,

Как ревел он в облака и бодал рельс.

Ой, как резали быка, а пока, на случай,

Два ножа, два мужика думали, как лучше...

 

Во всей новейшей истории Новосибирска, исключая, может быть, годы войны, трудно найти другой пример такого массового духоподъемного порыва, всеобщей мобилизации горожан, ополчения на общее дело, какой была народная эпопея за возвращение храма Александра Невского в материнское лоно Церкви. В патриотическом плане это деяние Александра Плитченко родственно поступку гражданина Новгорода Минина.

  Скромная мемориальная плита глядит на земляков со стены его любимой «Горницы». Но такие люди и не нуждаются в больших памятниках — народ и так не забудет их. Недаром так горько и безутешно город оплакал потерю человека, который, находясь между жизнью и смертью, написал из больницы землякам, родному городу потрясающее письмо-завещание «В городе моем светло» — настоящую исповедь в любви. Строки из этого завещания удивительным образом перекликаются и взаимодействуют с написанными сто лет назад на берегах Оби словами другого русского писателя и «гражданина Новосибирска» Николая Гарина-Михайловского: «Пока что здесь все спит, но когда-нибудь, ярко и сильно сверкнет здесь новая жизнь...» И за эту новую жизнь до конца своих дней сражался истинный патриот Сибири Александр Плитченко.

  Но таков, видимо, животворящий дух этого человека, этой личности, что будучи разлучен с нами, он продолжает соединять нас в добрых делах, предвосхищенных его разорвавшимся сердцем. Таких, как литературная премия Надежды, которой друзья поэта, сохранившие ему верность, дали Сашино имя: премия Александра Плитченко. У него была уникальная способность дать надежду, помочь, поддержать, завербовать на хорошее. Он всегда был опорой молодым, многих поставил на крыло, и, как идущий впереди со светильником светит тем, кто идет за ним, так и он из года в год будет выводить своих литературных крестников на столбовую дорогу русской поэзии.

  Так не будем же и мы экономить на том фиксаже, который выделяет человеческое сердце, и не будем забывать о тех, кто путеводительствовал нам по жизни, в которой много сурового, надсадного, но много и прекрасного, за что боролся Александр Иванович, поскольку если уж и стоит за что-то бороться, так именно за красивое, ибо это взаимное спасение: мы спасаем красоту, а она нас. Таков будет наш ответ товарищу Достоевскому...

  Все это — живая очевидность: спасение только в добрых делах, в истинной вере и нелицемерной любви. Благоверие Александра Плитченко не было воинственным, но в нем со временем проступили новые грозные черты, когда надо было постоять за чистоту веры и чистоту поэзии. Это был очень щедрый, очень отзывчивый на красоту человек, чрезвычайно чуткий к русской народной речи, оттого и в стихах его физически ощутимы высота звука, вздохи междометий, скорость движения глаголов, подголосье суффиксов. Да он и сам не раз говорил об этом, поминутно воспламеняясь, с целым рядом богатейших ассоциаций и откровений. Его индивидуальное сканерное природное устройство, изумительно тонкое восприятие природы стиха, улавливание его мелодики невольно напоминало древнерусскую систему знаков в музыкальных рукописях, где характер мелодии, все ее оттенки обозначались определенными пометами: «два в челну», «голубчик борзый», «сорочья ножка» (по сходству с птичьим следом на снегу), «облачко с примрачкой», «стрела громосветлая» и т.д. (всего более 100!) Не менее выдавал и поэтический «сканер» Плитченко.

  Вообще его отношение к литературе, к книгам было детски-благоговейным, каким оно бывает в самом нежном возрасте. Саша как-то рассказывал о реакции сына, который однажды увидел на рубахе отца вырванный во время работы лоскут, дыру. Малыш смотрел на нее с ужасом и плакал навзрыд, так как эта дыра была для него разъятием мира, чем-то страшным, необъяснимым и противоестественным в цельности всего земного, в восприятии окружающего мира. С тех пор мы все зашиваем и зашиваем эти дыры, эти раны жизни, лишь одну из них мы не смогли заштопать...

  Стоит только прикрыть глаза и вглядеться в глубину колодца нашего детства, как из него под скрип «журавля» вновь и вновь всплывают чистые воды воспоминаний: свет, исходящий из небес, калитка родимого дома, колья палисадника, этажерка со стопочкой книг... Каждый Охотник Желает Знать Где Сидят Фазаны — этот шифр детства помнит всякий, кто когда-нибудь имел дело с послевоенными красочками или цветными карандашами. Эта волшебная фраза позволяла «на всю оставшуюся жизнь» запомнить последовательность цветов в спектре. Их названия зашифрованы первыми буквами мнемонической фразы: К — красный... оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Не всем из нас суждено увидеть жизнь во всем празднике цвета, не все охотники нашли своих фазанов, но отблески этого ласкового света, отблески радуги детства лежат на десятках и десятках теплых, нарядных, добрых книг, выпестованных Александром Ивановичем в Новосибирском книжном издательстве, в «Детской литературе», в дорогом его сердцу издательском доме «Горница» — его последнем детище. Он стоял у истоков журнала «Мангазея», был шеф-редактором замечательной детской газеты «Старая мельница», закладывал основы Сибирского отделения издательства «Детская литература», где мечтал создать литературную «таблицу Менделеева» для будущих серий, циклов, библиотечек, для широкой планомерной работы; наладить выпуск уникальной «Сибирской библиотеки», фундаментального 30-томного фольклорного свода «Лукоморье», открыть городской Дом Детского Творчества с целой сетью художественных студий для детей, юношества, детским ЛИТО. Это вообще его стиль — стратегически осмысливать и продумывать Поле будущей деятельности, на любом месте, даже на пепелище, заводить жизнь. У него были великие замыслы, у него были высокие цели, многие из которых он успел воплотить в жизнь. Он создал целый книжный «Остров Сокровищ» высокохудожественной литературы на самые разные темы для детей, ведь их — треть населения Сибири.

   О книге он мог говорить часами, изумительно мудро и тепло: о ее будущем, о ее расцвете, о радости первопрочтения, о том, что книга способна дать одному человеку целую вселенную. И именно в детстве приходит к каждому из нас радость этого открытия, любовь к Отечеству, признание абсолютности моральных норм, почитание старших. Этой любовью дышат все его книги, и им веришь так же твердо и свято, как когда-то солдаты, разбившие Германию, свято верили в заветную фразу, отпечатанную на каждом спичечном фронтовом коробке: «Враг будет разбит!», ведь на его рабочем столе, как теплая человеческая ладонь всегда лежал раскрытый томик Пушкина, «Войны и мира», «Жития Аввакума». Книги он любил каким-то особым древнерусским способом, который существовал когда-то на Руси, где их не продавали, а дарили, а когда они изнашивались, то не выбрасывали и не сжигали, а «пускали по воде» — положат на досточку и оттолкнут от берега: может, кому-то еще пригодится. Стоит только представить себе, как плывут Сашины книги по Ине, по Каргату, по Чулыму, по Уени, по Оби... Как радостно было бы снять с дощечки пахнущие речной водой «Облака, деревья, травы», облитые розовым речным закатом «Четыре белых коня», пропитанную туманом «Волчью Гриву», омытый теплой волной «Письмовник»... посланные руками Сашиных земляков. Да они и в самом деле находятся в нескончаемом плаванье, плывут и плывут по реке времени.

  Все вокруг нас течет, ничто не стоит на месте — и явления, и судьбы общественные, и намерения людские. Все мы плывем по бурному морю жизни. Одни пристают к заветной гавани, к вожделенному берегу, другие тонут в волнах житейского моря. Наши грехи сгибают нас настолько, что мы перестаем видеть Бога, не можем выпрямиться, чтобы увидеть купола и колокольни открытых для нас церквей. Сколько раз мы порываемся отринуть наши заблуждения, начать новую жизнь, но тот, кто сидит в нас и подталкивает ко греху, часто заступает нам дорогу. Это напоминает притчу про одного монаха, который, борясь со многими искушениями, сказал себе: «Уйду отсюда». С этими словами он начал обувать свои сандалии и внезапно увидел в углу келий другого человека, как две капли похожего на него, который тоже обувался и который сказал ему: «Из-за меня ли ты уходишь отсюда? Во всяком месте, куда бы ты ни пришел, я уже буду прежде тебя». Но это,— по мысли Александра Плитченко, часто встречающейся в его зрелых стихах,— не значит, что все пути к спасению закрыты. Борьба с грехом неизбежна, но стоящему легче бороться, чем падшему, ведь есть некая крайняя черта греха, перейдя за которую — не возвращаются...

  Об этих же кровоточащих истинах кричат герои поздних неистовых поэм Плитченко «Волчья Грива» и «Подземные жители», многие из которых идут стеной друг на друга и как люди без «левой щеки» не хотят простить врага своего, не молятся за него, а ведь он брат их во Христе. Возможно, что в этом трагедия и самого Александра Плитченко как художника, как человека, отторгнувшего служебную роль поэзии, по огромному таланту своему наиболее близко подошедшего к разъятой и дымящейся бездне слова и увидавшего, что слово правды, слово истины не поддается художественной обработке... что слово истины свободно и самовластно. Оно не хочет подлежать испытанию посредством доводов, не допускает исследований путем доказательств, не реагирует на сверхусилия художественного эксперимента, так как всякое доказательство сильнее и достовернее доказываемого. Сильнее же и достовернее истины ничего нет. Истина есть Бог. Но что же делать русскому поэту, поэту с совестью, озирающему свою прекрасную горькую родину, эту горькую правду жизни, которые были для него всегда последней инстанцией сердца, как примирить все это с вещими словами, чтобы ни в чем не творить воли своей, а поэзия как раз вся и состоит из этого?!

  Как описать все это, даже если ты в своих пронзительных озарениях уже восходил на третье небо и слышал неизреченные глаголы? И чем ближе ты подходишь к истине, тем обильнее русские слезы, тем безмолвнее сердце, только-только что созревшее для главного разговора жизни. Но это все равно, что писать буквы на воздухе... Остается одно: приставить стражу к своему сердцу, пусть оно выпускает на волю лишь те слова и те высокие мысли, которые омывают душу.

  Но Плитченко и этого было мало, словно он чувствовал, что «время уже коротко, что имеющие талант должны быть как не имеющие». И отсюда — так мучительно читать его светлые запредельные вещи, слышать его сны и грезы о тайной жизни души, об оборотной стороне стихотворения, о возможности новых технологий в поэзии, о создании антологии народного гнева и десятки других пронзительных дум и озарений, рассказанных его хрипловатым, с незабываемыми обертонами теплым голосом, с особыми интонациями, окрашенными доброй мягкой иронией, его глубокие светлые мысли и думы, облеченные в чудесную пряжу удивительно точно найденных слов о самом дорогом и близком.

  Повествователь и собеседователь он был удивительный, природный, с богатейшим лексиконом, с поразительными выводами и умозаключениями, где мощная художественная образность неизменно подкреплялась аналогиями, тонким жестом руки, доброй Сашиной улыбкой. Слушать эту нарядную глубокую русскую речь было одно удовольствие и лечеба. Этот человек со станции Сиэтл (ст. Сеятель) — как он в шутку себя называл, был замечательным сеятелем, и его добрые семена всегда давали всходы в душе собеседника. Но бывали дни, когда он был особо погружен в себя, когда русская сердечная печаль буквально охватывала и пронизывала его на молекулярном уровне, и тогда громадные думы и мысли, бродившие в нем, складывались в потрясающие душу картины вселенского разлада, горького взывания к себе, безмерного покаяния и виноватости, сопровождаемые железной логикой его мистических прозрений, через которые как через тяжелые ноябрьские тучи все же проглядывал его извечный свет поднебесья... Тут уж невольно приходили на память пушкинские уверения, что «разговор лучше книги» — такова была сила и таково было обаяние его одушевленной мысли. Редко кто имеет сей Божий дар в таком невероятном количестве, но еще меньше тех, кто способен донести это до бумаги, не перепутав кровь с чернилами. Русский натуральный человек, у которого оболочка души почти не поддается разъедающей силе цинизма, придя в меру возраста, начинает мучительно сомневаться в своих добродетелях, тогда-то и начинается страх жизни и поиски искусственного целомудрия. Но Плитченко, как морской пехотинец, прошел и через эти гиблые воды посуху, ибо был натурален и естественен в своих страданиях и в счастливом, поступательном, нарастающем, восходящем движении к Богу, к русской вере, к русской правде. У него была особая тональность общения с миром и редкое сочетание мудрости и душевной молодости. Его свеча горела ясным и сладимым пламенем в клубе «Зажги свечу». Это был истинный просветитель, истинный интеллигент. Но его интеллигентность была не элитарной,— той продажной и эластичной, для которой советский паспорт был равноценен аусвайсу времен оккупации. Эти «интеллигенты», эти «кооператоры» поэзии при первой же возможности бросились в пищевую эмиграцию, в коллаборационизм. Они и сейчас не оставили своего прибыльного ремесла и все дальше и дальше уходят по тропе ненависти к прежней жизни, и эта ненависть, вызревшая в «лисьих норах» их интеллигентских душ, вновь и вновь приносит им доход с расконвоированной — жирной, нарядной и наглой коммерческой поэзии, которую Иваныч не переносил на дух, ибо его интеллигентность была той же пробы, что и вера: как у Заволокиных, Шукшина, Распутина, Ромашко, Шипилова, Рубцова, Вампилова, Немченко, Передреева... Недаром правоверная критика сразу учуяла носом, разглядела бельмом «не нашу» правду в «Екатерине Маньковой», а за «Жильца» и «Волчью Гриву» ему грозили волчьим билетом. Но, как сказал когда-то А. Кушнер: «Тем крепче дружба с Аполлоном, чем безотрадней времена».

  Пока вся эта жирная парикмахерская поэзия блеяла и лизала, из года в год переделывая «хорошее в лучшее», пока она общалась в своих «найт-клубах» через «концептуализм», пока ее служители коммунициировали друг с другом на «лэнчах» и предавались сладостным воспоминаниям о самиздате (сам издат, сам читат, сам награждат) — в недрах русской провинции, в глубинке вызревал настоящий русский Самиздат — бесконечные крестьянские, от руки исписанные тетрадки о пережитом, часто со стихами и портретами родичей, с бесхитростными, но удивительно глубокими психологическими наблюдениями. И катакомбные молитвы узников, лагерников, повести временных лет каторжан и невольников чести. И горькие солдатские и вдовьи письма. Стихи сельских учителей и механизаторов. Воспоминание о первой любви в конвертах довоенного времени. И в этом колоссальном Самиздате, ни в стихах, ни в письмах, ни в песнях никогда не было обиды на Родину, которую так бесстыже и подло злословит наша эластичная интеллигенция, наши «кумиры», ненавидящие Россию, желающие ей зла и злорадствущие о ее неудачах. Хлынувшие вслед за первым диссидентом князем Курбским в вожделенную эмиграцию, они, имея в кармане по мюнхенскому и московскому паспорту, наловчились любить Россию вахтовым методом: приедут раз в году на русскую землю, обгадят ее, дадут ЦУ и снова уезжают в Карловы Вары лечить свои груди да муди и писать «Заметки о родине», набитые пансексуализмом, обильной жратвой, ничего не оставляющие в организме. Разве могли они понять или принять Сашиных «Ночных гостей» или «Екатерину Манькову» с их тяжелейшими русскими вопросами, с неизбывной любовью к Отечеству, которая никогда не истончалась даже в смутные времена какого-то всеобщего помрачения, когда через телевизор настаивали водку на Чумаке, на баянах разучивали рок-оперу «Иисус Христос», кормили поросят мелко изрубленной, изданной на «самой финской бумаге» книжкой писателя Ельцина «Исповедь на заданную тему» про защиту волков от овец. И ничего: расправились с этой «темой» за милую душу... Только хруст стоял, понимаш...

  Надо было родиться на этих берегах жизни, на этих отечественных прогалах, чтобы с детства навидаться этой щемящей красоты, чтобы закалиться и быть готовым к городскому ненасытному одиночеству. Эти бедные деревенские мальчики, из которых со временем приуготовляются замечательно тихие неутомимые работники, создающие поэтическое величие России, с детства перенявшие от старших наследственную любовь к суровой, но нежной зоне, к этой милой малой родине — научились хранить верность своему отцу, своей матери, Богу и товарищам. Здесь, в провинции, всегда была тяжкая жизнь, тяжкая доля. Но именно деревня, зализав очередные раны, вновь и вновь находила в себе силы восстанавливать погибшие институты добра. Здесь, в Сашином детстве, вместо икон, находившихся под гнетом, по всем избам висели трогательные деревянные рамки, где в несколько рядов помещалась вся родня и, казалось, что под таким «иконостасом», где на тебя одобрительно-строго поглядывает геройский дед или сердобольные тетушки, как-то особенно ловко и удобно запоминаются законы Ома, сами собой решаются задачки про сдачу хлеба государству... в общем, учится как-то лучше, ответственнее: проходишь, например, писателя Чехова или Тургенева, а дед на тебя с фото поглядывает: что ж, мол, ты, Лександр, не выучил тему «Отцы и дети», проиграл с мальчишками в войнушку... Вот потому, когда разрушали церкви, народ, чтобы найти им хоть какую-то замену, всем миром поднимал деревянные клубы, где играли свадьбы, отпевали фронтовиков, где вместе плакали над «Калиной красной»...

  Продолжение следует

 
31 октября 2012

Комментарии (0)


Фотография пользователя
Автор комментария: Борис Алексеевич Сысоев
Дата публикации: 20/04/2015 (23:53)

Автор комментария: Борис Алексеевич Сысоев 
Дата публикации: 20/04/2015 (23:50)
Ссылка на комментарий:

Горний город 

(персональный сайт)
"Наверное, у каждого города есть в обители горней — подобие. Есть и Новосибирск-Новониколаевск небесный. Это — огромный тихий центр без конца и начала. Добротные дома, спокойные улочки и погруженные в летнюю синеватую тень дворы. Центр, где горожане, идущие неспешно по улицам, встречаясь — приветствуют друг друга — все знают всех. И если теплым вечером в мае захочется пройтись по Урицкого, то она не закончится на Вокзальной магистрали, а будет длиться и длиться. Город долог — идешь, идешь, но нет усталости и только умиротворение, как от книги, что уже читал, как от любимой тихой мелодии, как от звука стихов. 
Прирастает горний град — городом из яви. Что-то силишься вспомнить, вертится в голове, но никак на язык не придет? Город — где нам хорошо? Слишком просто, но слишком точно. Архитектурные жемчужины на берегу океана житейского и энергии, живой энергии существования. А ночью город спит, как большой конь, подрагивая крупом, всплескивая светом на мокрых асфальтовых боках. И мелькает искорка в смеженных веках. 
Много работы. Много ее. Нужно отдохнуть. Яремная вена реки несет тугую кровь. Крепкие позвонки моста. Панцирь театра. Тихое ночное сонное дыхание Красного проспекта. Расслабленные мускулы заводов заработают на зорьке. Он спит. До восхода. Розовеет серое небо на востоке — вокруг уже светло и можно различить и урну, и лавочки, и прохладный тротуар, и шершавые стены. 
И растет вместе с городом из яви — город горний, где в гости приходят всегда те, кому рад и все происходит так, как должно. И в городе этом — всегда светло!"

 

Горний город 

(журнал  Сибирские огни)

 

С течением времени то, что близко — мелькает секундами и минутами, то, что дальше — месяцами и годами, то, что совсем далеко — почти стоит на месте. Можно рассмотреть каждую деталь, каждый лист на дереве, под которым садились отдохнуть в последнее лето, каждое мгновение той последней поездки. В «скорой» я ехал, держа отца за руку, а он тихо, едва шепча, складывал простые слова молитвы: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий помилуй мя грешного». 
Это странно, но работая вместе с отцом, мы друг от друга отдалялись, рабочая обстановка уже не позволяла папу называть папой, а только по имени-отчеству. Все наши разговоры были на темы редакционные, издательские и экономические.
Одним из самых ярких и счастливых воспоминаний моего детства был день, когда отец взял меня с собой на работу. Я помню огромное здание Совнархоза, помню небольшой кабинет, помню, как все коллеги отца по журналу «Сибирские огни» приходили поздороваться с ним и познакомиться со мной. Потом мы спустились в буфет и отец купил дефицитной «пепси-колы». Потом, позже, когда уже прошел день или два, я спрашивал: «А когда снова поедем на работу?» Отец обещал, что возьмет. Но маленьким побывать уже не довелось. Подростком был на Вокзальной магистрали в Западно-Сибирском книжном издательстве. Еще позже не раз приезжал в уютный особнячок издательства «Детская литература» на Красноярской. По которому отец устроил мне подробную экскурсию, познакомив со всеми обитателями. Позже, году в 96-м, помню, как я, совсем как в детстве, веря во всесилие отца, пришел к нему с вопросом — что-то по поводу очередного проекта. Отец немного грустно ответил: «Я не знаю, сынок, я же не бизнесмен». На мгновение я разочаровался — «как?», но следом пришло чувство раскаяния — вот опять полез со своими глупостями. Встречаясь каждый день на работе, не замечал, что отец смертельно уставал. Все последние годы. 
Весной 1997-го часто бывавший в редакции Виктор Кох, заместитель командира Новосибирского ОМОНа, не потерявший на Северном Кавказе ни одного своего бойца, вдруг заметил: «Александр Иванович! Что-то ты плохо выглядишь, нужно бы в больницу показаться». Отец, как всегда молча и вежливо, кивнул. Когда я ему про этот разговор напомнил — он меня оборвал — мол, не лезь. 
Вскоре после ноября я вспоминал об этом. Полковник, боевой офицер — разглядел близко подобравшуюся костлявую, как умелого и безжалостного врага. Но обезвредить не удалось. Только остановить на время, сдержать силой молитвы. Молились все. Мы — в семье, наш приход, все батюшки. Знакомые и незнакомые звонили, приходили и спрашивали: как там дела? Двадцать пять дней жизни удалось вымолить. Двадцать пять дней вырвать у небытия. 

Отец очень любил перочинные ножички, мы привезли ему маленький с красной ручкой складишок в виде рыбки. Он и сейчас хранится среди самых дорогих сердцу вещей. Таких простых и вдруг ставших навсегда бесценными. Записка на листке в клеточку из блокнота, мне — где он просил проследить за книгами на выходе из типографии, он сложил ее треугольником, как складывали письма с фронта. Его очки, серебряная ложечка, на которой, как мы потом обнаружили, — он выцарапал «ЦКБ 1997», его старенькие и очень простые наручные часы. 
Первый раз, когда я увидел папу после скорой — уже в реанимации, куда мне разрешили пройти, чтобы принести ему бритву, то не сразу узнал: он был — бледным, волосы, трехдневная щетина и усы были почти белыми — как будто не три дня, а десять лет пролетело. Отец радостно и как будто немного виновато посмотрел на меня. Мы обнялись, и он рассказал мне, как причудливо ему снились все наши дела по журналу и готовящимся к выходу книгам. Потом он сказал, что чувствовал наши молитвы, ощущал светлые силы, помогшие ему выкарабкаться из тьмы.
Уже позже, после реанимации, в больничной палате — мы подолгу сидели и разговаривали. Я приезжал каждый день, иногда по несколько раз. Никогда за последние годы не было возможности так подолгу сидеть и говорить. Обо всем. Мы говорили, и сначала появилась — улица, потом — город, потом — целый прекрасный край — место, где будет отец, когда поправится — даже не место, а то состояние души, в котором он будет пребывать. «Вот подлечусь и возьму длинный-долгий отпуск, пока не восстановлюсь, а это не меньше года, наверное. Сначала отсюда в санаторий, а потом домой — и никакой работы. Конечно, кроме “Горницы”. Все, чем дальше буду заниматься — наш журнал. Не буду тратить время на тщету, на зарабатывание денег — друзья помогут дальше. Не буду себя нагружать». Он говорил, а я — представлял себе светлый теплый город, где всегда мягкая осень, такая, как в тот долгий Ноябрь. И нет больше этой гонки ежедневных хлопот…
Он стал ходить медленно, очень небольшими шажками. Дыхания не хватало, и если мы долго говорили или день был тяжелый, то его слова осекались, голос становился тише. За три дня до 8-го отец позвонил в «Горницу» — мы все по очереди говорили с ним — я спросил, все ли нормально, отец звонил, чтобы просто услышать наши голоса. В последний раз. Вечером я приехал к нему и привез всю родню, позже он вышел проводить нас в больничный коридор. Мы уже уходили, но он подозвал меня, крепко обнял и поцеловал — это был последний раз, когда я видел отца живым.

* * * 
Прошлое безвозвратно растворяется во тьме, уходит, и лишь тонкая нить остается связью — это память, это чувства. 
В ночь после похорон я увидел во сне отца. Он ничего не говорил, вокруг была тьма, он был таким же, как я видел его в последний раз в больничной палате, он подошел, немного постоял рядом, не произнеся ни слова, не ответив на рвавшиеся у меня из груди вопросы. Потом поднял на меня немного грустный взгляд, и снова ушел в темноту.
Я вижу отца во сне. Не часто и потому каждый сон помню ясно. Все они похожи: сначала говорят, что я уже и так знаю — папа тяжело заболел, потом ему пришлось уехать на лечение и его очень долго не было. И вот — вернулся. Но все вокруг так, как будто и не уходил. Я обнимаю отца, и у меня всегда начинают непроизвольно катиться слезы, град слез, и непонятно — почему, ведь все живы и вот он рядом — отец. Он и сам удивляется — к чему такие сантименты? Потом вспоминаю, что он перенес тяжелый сердечный приступ и ему ни в коем случае нельзя волноваться. И тут же начинаю беспокойно думать: как же я ему расскажу о том, как ушли безвозвратно его друзья, как изменилось все, как… да всего и не перечислишь, что случилось за пятнадцать лет. Вижу его всегда деловитым, спокойным, но слишком серьезным — в жизни же мы всегда много шутили, по самым разным поводам. Но это, наверное, всегда так бывает, после долгой разлуки люди должны снова друг к другу привыкнуть, настроиться на общий лад. Шутка — это ведь тонкая материя, и неуклюжим движением можно все испортить. Однажды отец мне приснился в большом туннеле, что-то вроде перехода на вокзале в Москве. В обе стороны шел народ, а мы с ним остановились, и он очень серьезно и напряженно сказал, что нам нужно купить хлеба. 
В тот день я купил помин и раздал все нищим возле храма.
Отец рассказал мне об одном из своих последних снов. Будто идет он по заснеженному полю, поднимается на пригорок и видит вдалеке деревеньку, но только странная она какая-то — тихо там и спокойно, закатное красное солнышко освещает снег на крышах домов и отражается пожаром в стеклах, но не идет из труб дым, не топят и не готовят жильцы. И ни одной живой души нет ни во дворах, ни на улице. Но не это место искала его деятельная душа, и не об этом он вспоминал в те последние осенние дни — строился вместе с рассказами его о будущей жизни-мечте в моей душе Горний город. 

* * * 
Наверное, у каждого города есть в обители горней — подобие. Есть и Новосибирск-Новониколаевск небесный. Это — огромный тихий центр без конца и начала. Добротные дома, спокойные улочки и погруженные в летнюю синеватую тень дворы. Центр, где горожане, идущие неспешно по улицам, встречаясь — приветствуют друг друга — все знают всех. И если теплым вечером в мае захочется пройтись по Урицкого, то она не закончится на Вокзальной магистрали, а будет длиться и длиться. Город долог — идешь, идешь, но нет усталости и только умиротворение, как от книги, что уже читал, как от любимой тихой мелодии, как от звука стихов. 
Прирастает горний град — городом из яви. Что-то силишься вспомнить, вертится в голове, но никак на язык не придет? Город — где нам хорошо? Слишком просто, но слишком точно. Архитектурные жемчужины на берегу океана житейского и энергии, живой энергии существования. А ночью город спит, как большой конь, подрагивая крупом, всплескивая светом на мокрых асфальтовых боках. И мелькает искорка в смеженных веках. 
Много работы. Много ее. Нужно отдохнуть. Яремная вена реки несет тугую кровь. Крепкие позвонки моста. Панцирь театра. Тихое ночное сонное дыхание Красного проспекта. Расслабленные мускулы заводов заработают на зорьке. Он спит. До восхода. Розовеет серое небо на востоке — вокруг уже светло и можно различить и урну, и лавочки, и прохладный тротуар, и шершавые стены. 
И растет вместе с городом из яви — город горний, где в гости приходят всегда те, кому рад и все происходит так, как должно. И в городе этом — всегда светло!

Сибирские огни.

ГОРНИЙ ГОРОД.- сайт посвящённый А.И.Плитченко

 

 


Фотография пользователя
Автор комментария: Борис Алексеевич Сысоев
Дата публикации: 20/04/2015 (23:16)

«Наука в Сибири»
№ 15 (2900)
11 апреля 2013 г.

 

ЮБИЛЕЙ ПОЭТА

 

9 апреля 2013 года исполнилось 70 лет со дня рождения замечательного сибиряка, русского писателя и поэта Александра Ивановича Плитченко (09.03.1943 — 08.11.1997).

 

Александр Плитченко родился в селе Чумаково Новосибирской области в 1943 году. Позже семья обосновалась в г. Каргате. Там Александр окончил десятилетку, работал корреспондентом районной газеты, получая первые навыки редакционного труда, поступил в литературный институт им. А. М. Горького. Из Каргата ушёл на службу в Тихоокеанский флот. Первая книга «Про Сашку» увидела свет в 1965 году, позже их было 25.

Плитченко был универсальным писателем, работавшим почти во всех жанрах. Написал большое количество стихов, поэм, рецензий, эссе, критических и публицистических статей. Автор повестей, пьес, перевода на русский язык алтайского героического эпоса «Маадай-кара». Но прежде всего Плитченко — поэт. Поэзия его красочна, образна, прозрачно чиста. Главным предметом поэтической лирики Плитченко стал «родительский дом», «родительская земля», о дорогих, близких людях которой поэт писал с сердечной теплотой, любовью и проникновенной лиричностью. Александр Иванович полюбился и запомнился новосибирцам поэмами «Екатерина Манькова», «Волчья грива», повестью «Земляничный холм», стихотворениями, ставшими основой песен: «Про Мишу», «Снег под луной».

Судьба Александра Ивановича все годы была тесно связана с Новосибирской писательской организацией, многие годы он проработал в журнале «Сибирские огни», с середины 90-х был членом гуманитарно-просветительского клуба «Зажги, свечу», руководителем издательского дома «Горница», давшим жизнь книгам многих талантливых сибиряков. За те двадцать лет, что прожил он в Академгородке, его друзьями стали многие учёные, среди которых археологи, востоковеды, физики, математики. Внимательно и с уважением относился он к литературному творчеству, которое представляли ему люди науки. Именно здесь, в Сибирском научном центре, Плитченко была создана значительная и важная часть его творческого наследия. Последний стихотворный сборник «Матушка Рожь», подготовленный им самим, к которому поэт шёл всю жизнь, увидел свет в 1998 году, уже после смерти поэта. Александр Иванович похоронен в Академгородке, на кладбище «Южное». В Новосибирске учреждена литературная премия имени А. И. Плитченко, присуждаемая молодым поэтам.

Запланирован цикл встреч, посвященных юбилею: 12 апреля в Новосибирском отделении Союза писателей России, 14 апреля в Новосибирской областной научной библиотеке, 15 мая — презентация книги избранного А. И. Плитченко.

12 апреля в 16:00 состоится мероприятие в честь 70-летия поэта. Новосибирские писатели вспомнят добрым словом коллегу по цеху, будут определены направления в деле сохранения памяти и культурного наследия А. И. Плитченко в юбилейном году. Место проведения — Новосибирское отделение Союза писателей России, ул. Орджоникидзе, 33. Дополнительная информация: www.plitchenko-nsk.narod.ru

 

Союз Писателей России, 
Новосибирское отделение

 

стр. 9



Image CAPTCHA

Логотип

Большой Академгородок

О жизни правобережья Советского района Новосибирска: Верхняя зона, Нижняя зона (Щ), Шлюз, Нижняя Ельцовка, пос. Кирово, пос.Геологов), Бердск. А также о наших людях за рубежом.


@

Модераторы содержания канала: Марина Петровна Кузьмина; Александр Князев; Борис Алексеевич Сысоев; Сысоев Егор Борисович; Чижиков Роман Сергеевич; Бертенёва Ирина Константиновна;
Дата создания: 16.04.2014 (12:00)