Сила права и право силы

Автор: Борис Алексеевич Сысоев
Дата публикации: 31.05.2019 (22:05)

Информация помечена тегами:

Зорькин В.Д. Петербургский международный юридический форум конституционный суд председатель конституционного суда право Инфонарод

324
* количество прочтений.

«Очень легко превратить право в силу безправия»  

В. Д. Зорькин

 "…боговдохновенная конвенция…"

 "Порядок и гармония вместо свободы и равенства, самопожертвование и кооперация вместо независимости личности, приверженность общим догмам вместо свободомыслия" 

Ли Куан Ю (Сингапур)

"С точки зрения правовой справедливости и справедливости права, какова конституционность нашей конституции?"

 Б.Н.Ельцин

Всё это цитаты, использованные  В. Д. Зорькиным в своём видеовыступлении; они приведены здесь для того, чтобы заинтересовать  тех, кто ещё не знаком  с  его работами...

В. Д. Зорькин, председатель Конституционного Суда РФ, хорошо знаком читающей и задумывающейся  над регулированием различных отношений в правовом пространстве публике. Мы тоже обращались к нему ранее в своих публикациях, в частности: 

Россия имеет право не принимать стандартов, сформированных на улицах Амстердама

 

У представленного ниже видеовыступления  В. Д. Зорькина мы не нашли расшифровки, возможно, потому, что времени он запрашивал, судя по выступлению, на два академических часа, а вышел один, и статья с аналогичным названием, видимо, и есть то, что он хотел донести, но она  отличается от видео.  Всем известно, что читать быстрее, чем смотреть, а сейчас время, когда  все спешат... Жаль, что нет стенограммы видеовыступления.

Казалось бы, и форум очень представительный, и состав слушателей и выступающих, наверное, заслуживал бы обнародования и видео с этого форума, и стенограмм.  Но, увы, даже интерес к праву, который не столь уж велик в нашей стране, как хотелось бы, и тот удовлетворить полноценно нельзя, нужно  долго рыться в интернете  для того, чтобы  что-то найти…  Сайт у форума есть,  но  что мешает его качественно и полноценно  наполнить? Наверное, не отсутствие финансов, ведь  любой присутствующий на форуме участник, я абсолютно уверен, на свои средства вполне мог бы обеспечить информацию для каждого, кто заинтересуется...

Юристы — не самые бедные люди, но, наверное,  многие из них  заинтересованы  в том, чтобы к ним обращались и платили, платили и ещё раз платили… Куда там большей части России понять и отстоять или воспользоваться  тем или иным  своим правом: ни знаний, ни денег... Но, увы, и форум, похоже, работает на это же... расслоение общества...

О каком праве  может идти речь в стране, где «незнание закона не освобождает от ответственности», и незнание гражданами права, прежде всего, и  порождает произвол тех, кто  регулирует правоотношения  в "тёмной", в правовом смысле,  и юридически не образованной  стране.  А знание  самих основ права, из которого вырастают те или иные законы,  и не предполагается   у граждан РФ…   Можно ли тогда  вообще говорить о нашем обществе, как об обществе,  состоящем из  полноправных и полноценных  граждан?

Курсы  онлайн-обучения такие, как у партнера форума — Онлайн-образование для юристов —  стоят столько, что большая часть  граждан России не сможет их прослушать.  О каком правовой грамотности и правовом государстве может идти речь  в стране при таком подходе? Правовые отношения в реальности  — суть коммерция, что ведёт к деградации и  стагнации всего общества и, прежде всего, и самого  права и его регуляторов, со всеми вытекающими отсюда проблемами.

Ниже — выступления В. Д. Зорькина за 2015 и 2019 годы.

 

"В данной лекции, прочитанной в ходе V Петербургского Международного Юридического Форума, председатель Конституционного Суда РФ Валерий Дмитриевич Зорькин рассуждает о проблеме соотношения права и силы в “эпоху перемен”".

 

 

"Как соотносятся право и сила на современном этапе развития истории? Какова должна быть реакция мирового сообщества, когда сила вырывается на свободу и освобождается из-под контроля права? В нынешнюю переломную эпоху геополитической нестабильности этот вопрос звучит особенно остро. Председатель Конституционного суда РФ Валерий Дмитриевич Зорькин поднимает все эти вопросы в своей Пленарной лекции, прочитанной в ходе V Петербургского Международного Юридического Форума. Ослабление позиций права видится лектору в том, что закон просто не успевает подстраиваться под те изменения, которые изо дня в день происходят в мире, а итогом отставания становится увеличение числа конфликтов, выходящих за пределы правового поля, в пространство, где действует исключительно сила."  

https://lfacademy.ru/course/10...

 

Дата записи: 28.05.2015

Право силы и сила права

 В. Д. Зорькин 

Проблема соотношения права и силы является стержневой для всей мировой правовой мысли и практики. От ее решения зависит судьба не только отдельных государств, но и всего человечества как цивилизации права. Особую значимость и остроту эта проблема приобрела в нынешнюю «эпоху глобальных перемен. В последние годы скорость этих перемен такова, что правовые системы – и национальные, и международная, – за ними катастрофически не успевают. Результатом такого отставания является не только создание почвы для множества правовых коллизий, но и регулярные ситуации выхода внутригосударственных и мировых процессов вообще за рамки какого-либо правового поля. А это означает выход в пространство, где действует так называемое «право» силы, а по сути - произвол, являющийся антиподом права как меры свободы. На этой проблеме я и хотел бы сосредоточить внимание в своем докладе. 

Особенности современной «эпохи перемен»

Одним из главных факторов сегодняшних перемен стала набирающая темп и масштабы глобализация, которая наращивает плотность коммуникаций между странами и регионами и углубляет их взаимосвязанность и взаимозависимость. Глобализация, как и любое значительное явление социальной жизни, имеет позитивные, и негативные аспекты. На позитивных останавливаться не буду – они хорошо известны. А вот среди негативных аспектов я бы выделил то обстоятельство, что глобализация вносит в нашу жизнь колоссальную неустойчивость, обнажающую хрупкость, зыбкость, неопределенность современного мира. Кто-то, поняв все это, начинает вести себя осторожнее, по принципу «только бы не обрушилось». А кто-то цинично стремится использовать эту «хрупкость бытия» в своих интересах.
Уже в начале 90-х годов прошлого века политические аналитики стали интерпретировать ситуацию в терминах теории катастроф. А в первом десятилетии нынешнего века формулировки типа «глобальная турбулентность» и «творящий хаос» проникли и в публичный лексикон действующих политиков. Свой весомый вклад в эти процессы внес и мировой экономический кризис, ставший детонатором кризисных процессов во всех других сферах мировой жизни.
Эти трансформации национальной и глобальной реальности, а также изменение политического языка описания реальности, – давайте честно признаем – вызвали своего рода «концептуальный шок» среди значительной части правоведов. Поскольку никакие действующие правовые доктрины не имели для освоения подобной «турбулентно-хаотической реальности» соответствующего концептуального аппарата.
Нельзя сказать, что мировое юридическое сообщество на описанную ситуацию никак не реагировало. Однако эти реакции пока что не привели к системному переосмыслению национальных и международных правовых систем в соответствии с меняющейся глобальной реальностью.
Я не стал бы ставить в вину юридическому сообществу подобную консервативность мышления. Прежде всего, потому, что юристы в силу специфики их социальной роли обязаны быть консервативными. А кроме того, юридическое сообщество – всегда плоть от плоти общества. И не может избежать дестабилизирующих влияний «турбулентно-хаотических» процессов, происходящих в обществе. И наконец юридическое сообщество той или иной страны всегда глубоко связано с конкретной социокультурной определенного общества и государства, и не может полностью «отряхнуть с ног» эту многообразную систему связей.
Между тем, процесс «турбулентно-хаотизирующей» глобализации оказывает возрастающее социокультурное давление на общество и юридическое сообщество каждой страны. И нередко ставит новые, иногда весьма сложные, философско-правовые вопросы, связанные с проблемой соотношения силы права и «права» силы.
 
Право и справедливость. Социальная опора права
 
Эпохи перемен всегда «испытывают на прочность» большинство социально-государственных конструкций. Именно в «эпохи перемен» резко расширяется – и в пределах государств, и в сфере межгосударственных отношений – то пространство конфликтов и коллизий, которое должно быть введено в берега силой права. Причем эти перемены – даже эволюционные, а тем более революционные, – никогда не бывают в полной мере «опережающим образом» освоены средствами правового регулирования.
В этих условиях решающим фактором обеспечения социально-государственной устойчивости является широкая общественная поддержка власти и государства. Без такой поддержки никакой народ и никакое государство «тест на перемены» успешно пройти не могут. И главную роль в этой поддержке играют укоренившиеся в обществе массовые представления о должном, благом и справедливом.
Но эти представления – несмотря на уже довольно далеко зашедшие процессы глобализации – в нынешнем мире по-прежнему очень и очень разные. Думаю, что в споре между заявленными около 20 лет назад концепциями либеральной глобализации по Френсису Фукуяме и взаимодействия цивилизаций по Сэмюэлю Хантингтону наша эпоха склоняется к правоте Хантинтона. Или, точнее, к объективному признанию того, что концепции должного, благого и справедливого в разных социокультурных ареалах мира отличаются очень существенно и не могут быть сведены к неким универсальным парадигмам «справедливого права».
Что это означает? То, что, с одной стороны, действительно существует весьма широкая сфера социокультурных представлений, общих для всего человечества и составляющих «универсальный корпус согласия» в отношении должного, благого и справедливого. И то, что, с другой стороны, в массовом сознании каждого общества существуют сферы исторически, религиозно, социокультурно обусловленного, где эти представления о справедливом и должном оказываются специфичны.
Отсюда следует, что любые юридические новеллы, способные ввести новизну «эпохи перемен» в правовые берега, обязаны соотноситься с моральными нормами социального большинства. Здесь я считаю уместным сослаться на крупнейшего французского социолога Пьера Бурдье. Который подчеркивал, что право и правоприменение может быть эффективным лишь в том случае, если закон и норма его юридического толкования созвучны общественным представлениям о справедливости.
То есть, массовые морально-этические представления, укорененные в религиозной традиции конкретного народа, в его исторической культуре и опыте, в его специфическом менталитете, – это не мелочи, на которые правоустановитель вправе не обращать внимание. Это – сфера таких социальных ценностей, которые не могут быть «отменены» правовыми актами или быстро подвергнуты волюнтаристской «перековке». И, главное, именно в «эпохи перемен», когда неизбежно слабеет система правового регулирования со стороны писаного закона, эта сфера социальных ценностей нередко оказывается ключевым регулятором, спасающим общество и государство от погружения в неправовой хаос «войны всех против всех».
В связи с этим отмечу, что все крупные исторические правовые достижения человечества – Законы Хаммурапи, системы Римского и Магдебургского права, наполеоновский Кодекс, – создавались на основе тех представлений о справедливом, благом и должном, которые были укоренены в массовом сознании, характерном для соответствующей эпохи и соответствующего культурно-исторического ареала. И большинство исторических провалов правового регулирования связано именно с такими катастрофическими разрывами между массовым социальным и формально-правовым долженствованием.
Мне могут возразить, что все это касается лишь обществ, не прошедших этап модернизации. И что учет «ретроградных» социокультурных норм конкретных обществ и государств лишь консервирует архаику и тормозит победное движение глобального человечества к единым для него нормам права и справедливости.
В связи с этим отмечу, что даже в наиболее модернизированных странах нынешнего мира представления о «справедливом праве» отличаются очень сильно. Так, например, большая часть штатов США практикует и не собирается отменять смертную казнь. В скандинавских странах уровень налогообложения богатых, достигающий 70-80% дохода, социальное большинство не считает несправедливым посягательством на священное право частной собственности. А в современной Японии, которую вряд ли можно вывести «за скобки» модернизированного мира, широкой практикой разрешения правовых споров является достижение справедливого согласия сторон не через судебные решения, а на основе убеждения сторон конфликта неформальными группами посредников.
 
Права человека и общество
 
Одной из наиболее острых и проблем правового регулирования нынешней «эпохи перемен» стали конфликты вокруг содержания и объема понятия «права человека».
В этом профессиональном собрании я не буду останавливаться на перечнях и формулировках прав человека, изложенных в основополагающих решениях ООН и в других базовых международно-правовых документах. Хочу лишь подчеркнуть, что все эти международные нормативные документы подчеркивают индивидуальный, личностный характер неотъемлемых человеческих прав, но в значительной мере опускают или просто выводят за скобки тот несомненный факт, что человек – существо общественное.
В связи с этим отмечу, что в основных перечнях прав человека из того, что относится к обществу, присутствуют лишь такие права отдельных сообществ, как право собраний и право союзов, которые никак не предусматривают защиту общества в целом. И это, конечно, коренится в парадигмальных для западной культуры представлениях о том, что в «ядре» человеческой природы господствуют индивидуализм и личный эгоизм. Видимо, наиболее откровенно эту характерную для западной культуры установку формулировала экс-премьер Великобритании Маргарет Тэтчер, которая не раз заявляла: «Нет такого понятия, как общество. Есть отдельные мужчины и женщины, а также семьи».
Однако человек, как известно, существо общественное, политическое. И его общественная природа не девальвировалась за два с лишним тысячелетия, прошедшие после того, как это сформулировал Аристотель. Люди – мужчины, женщины и их семьи – объединяются в общество, в котором существует не обязательно открыто манифестируемая, но достаточно определенная система морально-этических приоритетов. Эта система, не будучи неподвижной и абсолютной данностью, тем не менее, в той или иной мере проявляется при принятии личных и коллективных решений. Причем, проявляется по-разному в зависимости от личного и коллективного ощущения сложности, опасности, судьбоносности ситуации, в которой оказались индивид и общество.
Тем не менее практически во всех типах государственно организованных обществ в судьбоносных ситуациях оказывается действенным лозунг «Отечество в опасности». И возникает широкий социальный консенсус, свидетельствующий о готовности нести издержки, тяготы и жертвы не только ради своего нынешнего и будущего личного благополучия и счастья собственной семьи, но и ради всех ближних и дальних, которые составляют данное национальное сообщество. В обществах, в которых социально-историческая траектория укоренила более ярко выраженный индивидуализм, градус такой готовности принять на себя общественную ответственность и нести издержки, как правило, ниже, чем в обществах, которые социально-исторически формировались на базе сильных и устойчивых коллективистских представлений. Однако это «общественное чувство» есть практически в любом обществе.
На мой взгляд, одна из опасных тенденций правового оформления нынешней «эпохи перемен» состоит в том, что права человека-индивида все настойчивее противопоставляются правам общества. При этом общество рассматривается как нечто рыхлое, аморфное и принципиально нецелостное. А индивид – как нечто несомненное и обладающее четкой определенностью.
Исходя из этого, индивида наделяют несомненными – и все более широкими – правами. А основную часть общества обычно записывают в разряд «молчаливого большинства», для которого достаточно юридической нормативности личных прав и прав входящих в него сообществ.
Ошибочность такого подхода чаще всего обнаруживается именно в коллизиях «эпохи перемен». Когда как раз «молчаливое большинство», по факту выбранного им характера участия или неучастия в переменах, спасает или губит социально-государственный организм. Спасает или губит в зависимости от того, получили ли перемены у «молчаливого большинства» морально-этическую санкцию, готово ли это большинство признать перемены должными, благими и справедливыми.
Один из свежих примеров, демонстрирующих опасность пренебрежения чувствами социального большинства – ситуация во Франции вокруг террористического нападения на редакцию газеты «Шарли Эбдо», произошедшего после публикации скандальных карикатур на пророка Мухаммеда. Газета никогда не пользовалась широкой популярностью и воспринималась почти всем французским обществом с известной брезгливостью, поскольку ее редакционная политика в значительной мере строилась на целенаправленном эпатажном оскорблении чувств верующих основных религий страны. Однако организованная властью и рядом либеральных сообществ республики массовая акция «Я-Шарли», по признанию многих социологов, катастрофически расколола общество и резко ослабила социальную поддержку власти. Поскольку эта акция была воспринята существенной частью французского общества не как справедливое возмущение бесчеловечным терактом, а как демонстрация солидарности государственной власти с аморальной редакционной политикой «Шарли Эбдо».
          Для того чтобы заниматься созиданием нашего успешного будущего, надо глубоко понять настоящее. То есть серьезно исследовать то, что специалисты называют Для того чтобы заниматься созиданием нашего успешного будущего, надо глубоко понять настоящее. То есть серьезно исследовать то, что специалисты называют формулой социально-культурной идентичности нации. Исследовать и понять: что именно в мировых трендах, в российской экономической, правовой, социальной, культурной и т.д. политике, а также в стихийных и организованных региональных процессах создает предпосылки и условия для роста социокультурного раскола.
           Эти предпосылки и условия, судя по имеющимся исследованиям, лежат и в сфере несовершенства законодательства, и в «грехах» правоприменения, и в содержании и качестве программ телевидения и школьных образовательных программ, и в блокировании (за счет катастрофического экономического расслоения)  каналов вертикальной социальной мобильности для выходцев из малоимущих семей. В этом же ряду находятся попытки путем пропаганды и правовых актов навязать нашему — все еще в своей массе глубоко традиционному — обществу психологические и юридические новации,  неприемлемые для его традиционной этнической, родовой, семейной, конфессиональной нормативности. В том числе, обязательства толерантности к любой «раскрепощенности». То есть толерантности безграничной и   по своим деструктивным и праворазрушительным последствиям для социально-культурной идентичности России — беспощадной.
         Все эти новые веяния возникли не на пустом месте, они  порождены теми или иными социальными проблемами. Однако  нельзя игнорировать  опасности, которые несет в себе та концепция    «постхристианской Европы», в которую хорошо вписываются новации подобного рода.  Сторонники этой концепции заявляют, что христианские ценности и основанные на них культура и нормативы социального поведения в настоящее время, якобы, себя  изжили. И что во имя прав человека требуется реабилитация и высвобождение человеческих инстинктов, репрессированных культурой. Не могу не согласиться с исследователями, которые в этой связи задают вопрос: человек с неограниченно свободными инстинктами — да человек ли это, имеет ли он право так называться? 
           Ведь  человек выделился из животного мира в первую очередь благодаря тому, что в процессе становления человеческого общежития еще на очень ранних стадиях сформировалась и закрепилась система жесткого ограничения некоторых инстинктов, без  чего развитие человека пошло бы по другому пути.   Подрыв нормативности человеческого общества  путем отказа от некоторых фундаментальных социобиологических императивов, на которых оно изначально базировалось  (и которые не случайно были поддержаны и освящены христианством) означает изменение некоторых фундаментальных антропологических характеристик человека. Возможно, человечество когда-нибудь и пойдет по этому пути, но это будет уже не  то человечество, какое мы знаем, а может — уже и не совсем человечество. Очевидно, что здесь, как минимум, нужна очень большая  осторожность. 
          Для юристов особенно важна связанная с этой темой проблема понятия социальной нормы. При анализе этой проблемы следует исходить из того, что социальная норма — это то, что способствует сохранению и развитию, (а не разрушению!) социума. Право может быть нейтрально к определенным   отступлениям от социальной нормативности, но оно вряд ли должно поддерживать усилия по пропаганде таких отступлений. Ведь подобная пропаганда направлена на распад нормативности социума,  ведущий к утрате им своей идентичности. А между тем в конкретно-исторических условиях право — это часть нормативной системы именно данного социума, а не какого-то другого.  Именно «ножницы» между нормами, укорененными в обществе, и тенденциями пропагандируемых и наблюдаемых изменений в российской реальности, являются серьезным фактором того растущего социокультурного раскола, который с тревогой отмечают социологи. И из-за которого они считают нынешнюю относительную российскую стабильность – хрупкой и неустойчивой. Говоря об этом, я вовсе не призываю вернуться к некоему «благополучному прошлому». Это и неразумно, и невозможно. В реку истории нельзя войти дважды. А главное -  мы не можем отказаться от перемен ради того, чтобы избегать любых рисков. Перемены необходимы, эту необходимость диктует и собственное развитие российского общества, и те международные контексты, в которые Россия уже погрузилась и из которых она не может «выпрыгнуть»
 
Модернизация и регулирующая роль государства
 
Многие эксперты утверждают, что одним из главных признаков нынешней «эпохи перемен» является ширящийся под давлением глобализации мировой процесс политико-правовой модернизации. Я разделяю это мнение. Но в то же время не могу не отметить, что при этом модернизация в западной политической мысли почти всегда понимается как вестернизация. То есть, как перенос на почву модернизируемых обществ и государств тех институтов и образцов политического устройства и – что для нас крайне важно – правовых норм и систем правовой регуляции, которые выстроены и применяются в развитых странах Запада.
При этом в подробно разработанных на Западе теориях модернизации практически всегда концептуальным «ядром» и обязательным приоритетом модернизации является создание демократической социально-государственной и правовой системы. То есть, демократия в таких теориях оказывается базовым предварительным условием модернизации. Причем демократизация в этих теориях включает максимальное ослабление государственно-правовой регуляции всех сфер жизни общества.
Хочу подчеркнуть, что я являюсь убежденным сторонником демократического устройства общества и государства. Однако такой упрощенный подход к соотношению модернизации и демократии, признаюсь, вызывает у меня глубокое недоумение.
Прежде всего, такой подход мне представляется глубоко антиисторичным. Авторы подобных теорий модернизации/вестернизации почему-то забывают, что развитые страны Запада шли к своему нынешнему демократическому социально-государственному устройству несколько столетий. И ни одна из них не преодолела движение из традиционного общества в модернизированное одним краткосрочным «прыжком».
Во-вторых, модернизация всех без исключения стран Запада была очень болезненной и кровавой. Этот процесс уже достаточно детально исследован учеными. Которые в целом признают, что, например, успех модернизации в Англии оказался обеспечен свирепостью законов и мощью государственных механизмов, обеспечивавших неукоснительное законоисполнение. Стоит вспомнить и о том, что в нынешней стране «образцового демократического модерна», Соединенных Штатах Америки, полтора века назад для перехода к успешной модернизации понадобилась кровавая гражданская война Севера и Юга.
И это не отдельные случаи. Я не раз задавал вопрос о «демократизации и модернизации» своим зарубежным коллегам. И ни один из них не смог привести пример, когда кардинальная модернизация общества и государства произошла в результате предварительного укоренения институтов развитой демократии. А вот обратные примеры долго искать не требуется. Проведенные в последние десятилетия социально-политические исследования в разных странах мира убедительно показывают, что демократизация и ослабление жесткости регулятивных функций государственно-правовых институтов возникают и упрочиваются только в ходе и в результате успешной модернизации, но не в качестве ее предпосылки. Выразительный пример из этого ряда – «сингапурское чудо»,  ставшее, как показывают специалисты, результатом авторитарной модернизации.
Представляется, что миф о благом влиянии ослабления государственной регуляции как предпосылке модернизационных реформ вырос из либеральных постулатов «свободной рыночной экономики». Основой такой – на мой взгляд, ошибочной – мифологизации модернизационного процесса является выстраивание научно некорректной аналогии между «невидимой рукой рынка» и «дремлющей социальной стихией общества». Тому, и другому просто не нужно мешать, и они, мол, сами создадут наилучшее, то есть оптимальное в данных условиях, состояние экономики, общества и государства.
Не буду оспаривать экономическую часть этой аналогии – это за рамками моей профессиональной компетенции. Хотя в ходе нынешнего глобального экономического кризиса большинство крупных экономистов признало, что первоисточником кризиса стало именно чрезмерное доверие к «невидимой руке рынка», которое привело к глобальному дерегулированию базовых финансовых институтов.
Однако в части государственно-правового регулирования общественной жизни оснований для опровержения данной аналогии более чем достаточно. Помимо того, о чем я уже сказал, хочу обратить внимание на очень показательный пример нынешней Ливии.
Ливия до внешнего вмешательства с целью свержения Каддафи представляла собой типичный пример авторитарной модернизации. Там был жесткий авторитарный государственный режим. И одновременно были самый высокий уровень жизни в арабской Африке, развитая система социальной защиты населения, современная система среднего и высшего образования, растущая экономика.
Внешнее вмешательство с целью «свержения авторитарного тирана и установления демократии» – обрушило страну в глубокое средневековье и безгосударственное состояние. А вместо демократической модернизации и правового государстванаселение получило разгул сотен крупных и мелких этноплеменных банд, который уже выплеснулся далеко за пределы бывшей ливийской государственной территории.
Не могу не заметить, что очень похожий процесс «демократизирующего обрушения государственности» за счет внешнего вмешательства сейчас происходит в Сирии и Йемене.
В качестве резюме по данной теме еще раз напомню тот многократно доказанный, начиная с древности, факт, что любое крупное общество слишком сложно и велико для того, чтобы напрямую исполнять многообразные функции политического, экономического, социального, правового регулирования. Это тем более касается современных обществ, представляющих собой социальные организмы невероятной сложности. И это тем более касается обществ, широко открытых глобализирующемуся миру и вдобавок поставившими перед собой амбициозные задачи глубокой модернизации. В таких условиях либеральной идеологемы «государство – ночной сторож» с минимальными функциями – для решения задач развития категорически недостаточно. В таких условиях истинным приоритетом демократизации является не ослабление регулятивной государственной роли, а улучшение правового регулирования во всех сферах социально-государственной жизни. Такое регулирование должно быть умным, осторожным, соотносимым с состоянием, целями и ценностями общества.
Только это, я убежден, позволит демократизировать и совершенствовать государство. Только это может совершенствовать и, в том числе, не побоюсь этого слова, – воспитывать – общество. И только таким путем можно идти к цели создания полноценного правового общества и правового государства. 
 
Государственный суверенитет и международное право
 
Через месяц исполнится 70 лет со дня основания Организации Объединенных Наций. Безусловная и великая заслуга ООН, которую никто и ничто не в силах умалить – тот факт, что человечество прожило эти 70 лет без большой войны. Безусловная проблема ООН – тот факт, что механизмы организации не позволили предотвратить множество кровавых и трагичных по последствиям локальных войн.
ООН, как следует и из ее названия, и из ее устава, является организацией объединенных наций-государств. То есть она создана и функционирует на основе добровольных решений суверенных государств, которые в рамках ООН объединяют свои усилия для достижения общих целей в глобальном мире. Эти суверенные государства предоставили ООН право принимать решения, затрагивающие национальные интересы всех государств-членов. Вслед за ООН совместными решениями суверенных государств были созданы и другие международные организации, которым было предоставлено право принятия решений, затрагивающих национальные интересы государств-членов.
Такие решения государств, присоединившихся к ООН и другим международным организациям, не могли не поставить вопрос о взаимоотношениях международных правовых актов с национальными правоустановлениями. И я хочу изложить свою правовую позицию по данному вопросу. Которая, отмечу, в целом согласуется с позицией ряда моих коллег из Конституционных судов Европы.
Я считаю, что участие России в различных международных Конвенциях и Соглашениях глобального и регионального уровня никак не означает делегирования на этот уровень той или иной части государственного суверенитета России. Членство в ООН подразумевает объединение, а не делегирование суверенитетов. ООН создавалась именно на основе идеи объединенных наций(United Nations) и объединенных суверенитетов (joint Sovereignties, «pooling» Sovereignties).
Соответственно, участие России в международных Соглашениях и Конвенциях означает лишь то, что Россия добровольно возлагает на себя обязательства, перечисленные в этих международных документах. И оставляет за собой суверенное право окончательных решений в соответствии с Конституцией Российской Федерации в случае спорных моментов или правовых коллизий.
Подчеркну, что положение о приоритете национального права четко записано в российской Конституции. Так, в соответствии с частью 1 статьи 15 нашей Конституции, Конституция России имеет высшую юридическую силу в системеправовых актов. Но одновременно в части 4 той же статьи 15 Конституции РФ записано, что составной частью правовой системы России являются общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры. Что в тех случаях, когда международным договором России предусмотрены иные нормы, чем закрепленные в национальном законе, применяются нормы международного договора. И это обстоятельство нередко рассматривается как коллизия в нашем Основном Законе.
 
Я убежден, что коллизии нет. В силу верховенства Конституции, международные правоустановления должны интерпретироваться как конкретизация положений Конституции. Но они не могут быть применены, если выходят за пределы заложенного в Конституцию правового смысла. Аналогичные по смыслу решения-прецеденты в отношении конституционной интерпретации международных правовых норм уже известны и широко обсуждаются в мировом сообществе юристов-конституционалистов.
Так, например, Федеральный конституционный суд Германии в нескольких своих постановлениях сформулировал и обосновал правовую позицию «об ограниченной правовой силе постановлений Европейского Суда». Согласно этой позиции, «государство вправе не учитывать решение Европейского Суда в случаях и в частях, противоречащих конституционным ценностям, защищаемым Основным законом Германии». Конституционный суд Австрии по таким же основаниям отверг правовую позицию Европейского Суда. Отметив необходимость учитывать судебную практику и решения ЕСПЧ, австрийский Конституционный судуказал, что не может допустить применения решений и правовых позиций Европейского Суда, которые противоречат принципам Конституции Австрии. Аналогичные решения об отказе признать правовую позицию Европейского суда из-за ее противоречия принципам национальной Конституции приняли конституционные суды Франции и Швейцарии.
 
Близкие к этому позиции сформулированы также Конституционным Судом РФ (Постановление от 6 декабря 2012).
Конституция и международное уголовная юстиция.  Отмечу, что Россия подписала, но так и не ратифицировала Римский Статут Международного Уголовного Суда (МУС). Главная причина – в том, что некоторые его статьи противоречат и Конституции Российской Федерации, и основополагающим международным правовым документам.
Так, согласно ч.1 статье 61 Конституции гражданин Российской Федерации не может быть выслан за пределы Российской Федерации или выдан другому государству. С учетом конституционно-правового смысла понятий высылка и выдача, ратификация Устава МУС Россией требует предварительного внесения изменений в данную статью. А учитывая, что этот запрет находится в главе 2, такое изменение невозможно без принятия новой Конституции!
Далее, в соответствии с Международной Конвенцией 1973 г. о предотвращении и наказании преступлений против лиц, пользующихся международной защитой, в том числе дипломатических агентов, глава государства находится под международной защитой всегда, когда он находится на территории иностранного государства. В то же время Статут МУС в статье 27 указывает на недопустимость ссылки на должностное положение обвиняемого, что предполагает применение Статута к главам государств и правительств, членам правительства и парламента.
      Одновременно Статут МУС в этой статье вступает в противоречие со ст. 91 и 98 Конституции РФ, гарантирующим неприкосновенность Президента, членов Совета Федерации и Государственной Думы. Предусматриваемые ч. 3 ст. 20 Статута изъятия из принципа non bis in idem (запрет судить дважды за одно и то же преступление) – противоречат ст. 50 Конституции РФ, не допускающей никаких исключений из указанного принципа. Статья 89 Статута о передаче обвиняемых лиц МУС – противоречит ст. 61 российской Конституции, гарантирующей, что гражданин Российской Федерации не может быть выслан за пределы РФ или выдан другому государству.
     Однако я полагаю, что есть и другая причина того, что Римский Статут МУС не подписали и не ратифицировали многие страны мира. Она состоит в том, что эти страны испытывают определенное – и, как я показал, обоснованное, – недоверие к сложившейся системе международного уголовного права. Однако я полагаю, что есть и другая причина того, что Римский Статут МУС не подписали и не ратифицировали многие страны мира. Она состоит в том, что эти страны испытывают определенное – и, как я показал, обоснованное, – недоверие к сложившейся системе международного уголовного права.
    Эти страны не могут не «примерять на себя» описанные выше и многие другие прецеденты выхода международной уголовной юстиции за пределы своего суверенитета и своей юрисдикции.
    Эти страны осознают возможность политизации Суда. Поскольку он вправе по собственному усмотрению решать, какое государство и в каких случаях демонстрирует нежелание или неспособность расследовать преступления и возбуждать уголовное преследование лиц, в них подозреваемых. И поскольку в результате Суд по своему усмотрению определяет правомочность международного вмешательства во внутригосударственные дела.
      Эти страны понимают, что, например, МУС может быть использован властью или внутренними оппозиционными силами страны для того, чтобы разрешить в своих интересах внутриполитический конфликт, путем провоцирования этими силами преступных эксцессов и втягивания в этот конфликт международного правосудия. Отметим, что сейчас так действует «постмайданная» Украина, которая не ратифицировала Римский Статут, но сделал официальное заявление о признании юрисдикции МУС.
      Страны, не ратифицирующие Римский Статут МУС, не могут не видеть – а в современном информационно-прозрачном мире все тайное очень быстро становится явным – что некоторые решения международных Судов принимаются на фоне мощной информационной войны против политических лидеров одной из сторон конфликта, с отчетливым предварительным «обвинительным уклоном» в отношении этой стороны, а также с использованием фальсифицированных доказательств обвинения, то есть в духе политики «двойных стандартов». Страны, не ратифицирующие Римский Статут МУС, не могут не видеть – а в современном информационно-прозрачном мире все тайное очень быстро становится явным – что некоторые решения международных Судов принимаются на фоне мощной информационной войны против политических лидеров одной из сторон конфликта, с отчетливым предварительным «обвинительным уклоном» в отношении этой стороны, а также с использованием фальсифицированных доказательств обвинения, то есть в духе политики «двойных стандартов».
        В этом смысле особые опасения вызывает практика международных Судов по внедрению правовых новелл, выходящих за рамки международного права и получающих в решениях этих судов как бы прецедентную легитимацию. Такая практика вызывает обоснованные подозрения в том, что она будет использоваться внешними силами, способными оказать скрытое давление на суды, для устранения с политической сцены неугодных государственных лидеров и внутриполитических трансформаций «мешающих» стран.
      Наконец, анализ Уставов и опыта действий существующих международных Судов показывает, что безусловное признание их юрисдикции почти всегда означает не только правовой конфликт с Основным законом соответствующей страны, но и отказ от применения важнейших принципов Основного закона.  То есть, добровольное изъятие в пользу международного суда важных элементов национального правового суверенитета.
       Такой подход к универсализации международного уголовного права, конечно же, для многих стран, в том числе для России, представляется неприемлемым. Поскольку он ведет к подрыву фундамента международного права – принципа суверенности государства-нации и принципа создания ООН как объединения, а не изъятия суверенитетов.
 
       Впрочем, сказанное выше вовсе не умаляет того, что в мировом сообществе правовых суверенных государств должны действовать определенные универсальные нормы международного уголовного права и судебные институты, контролирующие выполнение этих норм. Вполне оправдана и передача этим институтам функции судебного преследования нарушителей в случае, если суверенное государство с этой функцией по тем или иным причинам не справляется и обращается к международному сообществу за помощью. Безусловно, недопустимо, чтобы лица, виновные в терроризме и других преступлениях против человечности, уходили от ответственности.
       Вопрос в том, чтобы универсальные нормы в полной мере соответствовали Конституции и системе принятых международным сообществом и Россией правовых установлений, ратифицированных соответствующими государствами а международные судебные институты в полной мере соблюдали принятые универсальные нормы.
       Между тем, как я показал выше, пока до этой благополучной ситуации далеко. И виноваты в этом не только и не столько руководство и составы международных Судов. Как я уже не раз говорил и писал, одной из самых серьезных проблем международного правоприменения является то обстоятельство, что сформулированные в Уставе ООН десять Основополагающих Принципов международного права не взаимоувязаны в строгую правовую систему, позволяющую применять эти принципы без правовых коллизий.
      В результате кто-то может при разработке законодательных решений и их применении считать, что нет ничего важнее суверенитета и территориальной целостности государства, а кто-то – что территориальной целостностью и суверенитетом можно пренебречь, если речь идет о праве наций на самоопределение или о защите прав человека. В результате кто-то может при разработке законодательных решений и их применении считать, что нет ничего важнее суверенитета и территориальной целостности государства, а кто-то – что территориальной целостностью и суверенитетом можно пренебречь, если речь идет о праве наций на самоопределение или о защите прав человека.
      Очевидно, что десять Основополагающих Принципов в их нынешнем виде предоставляют для таких коллизий воистину необъятное «поле неопределенности». И именно на фоне таких коллизий мы видим в международном правоустановлении и правоприменении и попытки вернуться к прецедентной опоре «беспрецедентного права Нюрнберга», и попытки навязать через международные уголовные Суды «право сильного».
      Как я уже не раз говорил, мне представляется, что единственный выход из этой проблемной и в чем-то тупиковой ситуации – обратиться к правовому осмыслению Основных принципов Устава ООН в их взаимоувязанной системной целостности.
      Включая строгое юридическое определение условий, а также необходимых и достаточных пределов вмешательства международных органов во внутренние дела суверенных государств, а также ограничения компетенций конституционного права.
      Включая точное определение условий и нормативных ситуаций, в которых те или иные Основополагающие Принципы приобретают приоритет.
       Включая ясную кодификацию круга компетенций национального государства и наднациональных органов в сфере уголовного судопроизводства, и так далее.
      В любом случае, как я считаю, концептуальная проработка проблемы взаимосвязи конституционного и международного правопорядков, соотношения компетенций национального законодательства и норм международного права, — одна из важнейших и неотложных задач современной юридической науки. В этой сфере, как показывает нынешний опыт эскалации глобальных вызовов, уже нет места промедлению и отдельным паллиативным решениям.
      Причем без решения этих концептуальных вопросов, по моим представлениям, нам не удастся выстроить эффективную и вызывающую доверие систему институтов международного уголовного судопроизводства.
 
Таким образом, мировая конституционная практика показывает, что верная правовая позиция в сфере соотнесения международного и национального права состоит в имплементации международных правоустановлений в тех случаях, когда они не нарушают принципы, дух и букву национальной Конституции. И именно так в глобализирующемся мире может и должен сохраняться и утверждаться национальный суверенитет.
В связи с этим еще раз напомню, что все современные международные организации создавались добровольными решениями суверенных государств. И именно эти суверенные государства являются единственным первичным источником правовых полномочий международных организаций. Других – божественных или каких-либо иных – источников этих полномочий не существует.
 
О вмешательстве международного сообщества в дела суверенных государств
 
В современной теории и практике международных отношений этот вопрос является наиболее острым и сложным.
Возможность такого вмешательства допускалась в рамках доктрины «гуманитарных интервенций», а в 2005 году была принята ООН концепция, которую называют «Обязанность защищать». Моя позиция по этому вопросу состоит в следующем. Я, разумеется, не оспариваю необходимость вмешательства международного сообщества и ООН в случае вопиющих нарушений прав человека в той или иной стране. Однако проблема заключается в принципах, механизмах, процедурах такого вмешательства, гарантирующих, что оно не приведет к ухудшению гуманитарной ситуации и к еще более вопиющим нарушениям прав человека.
Пока указанные «гарантирующие» принципы, механизмы и процедуры в правовом смысле проработаны явно недостаточно. И опыт вмешательства – чаще всего негативный. И уж тем более недопустимым является такого рода вмешательство, осуществляемое без санкции ООН. Сторонники подобного подхода сетуют на то, что страны-инициаторы вмешательства не могут получить правовую санкцию на такое вмешательство в виде решения Совета безопасности ООН из-за вето одного из постоянных членов Совета Безопасности. И на этом основании предлагают реформировать СБ ООН, лишив постоянных членов Совета безопасности права вето.
Признаюсь, не вижу в подобных предложениях ни политической, ни правовой логики. Во-первых, в постсоветской истории нынешнего «турбулентно-хаотизированного» мира пока, увы, нет ни одного примера ситуации, в которой «гуманитарное вмешательство» принесло бы позитивные политические, социальные, экономические результаты стране-объекту вмешательства. Во-вторых, именно право вето постоянных членов СБ ООН сейчас предохраняет ООН от опасных решений о вмешательстве. Если этого права не будет, вмешательство превратится в джинна, выпущенного из бутылки. Оно станет уже абсолютно нелегитимным. Вряд ли сидящие в этом зале коллеги не понимают, что «освящение» даже одного «провального» вмешательства именем ООН способно необратимо подорвать международный правовой авторитет организации.
 
Право и ситуация вокруг Крыма. Принцип территориальной целостности государства и принцип равноправия и самоопределения народов
 
Рассматривая современную международную систему сквозь призму соотношения силы права и «права» силы, нельзя обойти вниманием ситуацию вокруг Крыма, которую Запад трактует как исходную точку нынешнего международного кризиса. Запад обвиняет сейчас Россию в том, что именно она своей якобы аннексией Крыма и спровоцировала международную напряженность. Но давайте восстановим историю событий на Украине и рассмотрим их с позиций конституционно-правового подхода.
В своей статье, опубликованной в марте этого года в «Российской газете», я подробно изложил фактическую сторону дела. Не буду повторяться и обозначу лишь следующие общие выводы:
- в рамках «майдана-2014» силовыми методами был осуществлен антиконституционный государственный переворот;
- украинская власть, которая в соответствии с Конституцией и законодательством страны могла и должна была пресечь этот переворот, не использовала имевшиеся у нее возможности;
-  Запад откровенно, настойчиво и последовательно поддерживал сдвиг политического противостояния на Украине к неконституционному силовому захвату власти;
- новая украинская власть, утвердившаяся после государственного переворота, заняла националистическую, антироссийскую позицию, чем напугала и настроила против себя население Крыма.
Крым провел референдум и, исходя из его итогов, вошел в состав России. При этом было принято решение Конституционного Суда по Крыму. В рамках этого решения перед Конституционным Судом стояли задачи: 1) определить соответствие запроса главы государства критериям допустимости конституционного запроса; 2) осуществить проверку договора по форме и порядку подписания и 3) проверить соответствие содержания договора конституционным положениям. Это решение Суда подвергается сейчас разностороннему, в том числе и критическому анализу. Я не буду отвечать на эту критику, поскольку такую работу профессионально и убедительно проделали сотрудники аппарата Суда в подготовленных ими научных статьях.
Гораздо важнее мне представляется вопрос о том, какие «болевые точки» современного права обнаружились в связи, условно говоря, с «крымской ситуацией.
Среди тех претензий, которые Запад предъявляет сейчас России, особенно резко звучат обвинения по следующим двум направлениям: 1) оказание давления на население Крыма в процессе проведения референдума и 2) нарушение территориальной целостности Украины.
Что касается первого – легитимности референдума, – то думаю, что всякие сомнения по этому поводу безосновательны. Первоначальный выбор крымчан, сделанный на референдуме, подтверждается их последующим настроением. Так, проведенный в январе этого года телефонный опрос населения Крыма (проведенный, что очень важно, украинской компанией при поддержке канадского фонда!) показал, что 82% респондентов полностью поддерживают присоединение к России, 11% - скорее поддерживают, и лишь 4% высказались против.
Гораздо большего внимания в данной аудитории заслуживает второй аргумент, опирающийся на принцип территориальной целостности государств. Я полностью разделяю тревогу по поводу опасности расшатывания ялтинско-потсдамской международно-правовой системы, которая составляет основу миропорядка, сложившегося по итогам Второй мировой войны. Но серьезную угрозу для международной безопасности представляет и игнорирование того обстоятельства, что после распада СССР эти границы уже не раз были существенно, а главное – поспешно и необдуманно – изменены.
Ситуация с Крымом – это, пожалуй, самый яркий пример такой необдуманности. Как известно, нормы права весьма абстрактны. Тогда как любая жизненная ситуация, в которой они применяются, исторически конкретна. В данном случае эта конкретность такова, что позволяет привести гораздо больше убедительных (я бы сказал – бесспорных с исторической точки зрения) доводов в пользу воссоединения Крыма с Россией, чем в случае так называемого косовского прецедента, на который, кстати, ссылались крымские власти. А между тем пять лет назад Международный суд ООН признал легитимностьодностороннего провозглашения независимости Косово, заявив, что международное право не содержит запрета на декларации о независимости и что косовский прецедент не противоречит нормам международного права. Такую же позицию еще ранее заняли США и большинство стран-членов Евросоюза. Хотя в Косово, вопреки представлениям юриста Барака Хусейна Обамы, не было проведено референдума. И это далеко не единственное отличие, свидетельствующее явно не в пользу «Косово» по сравнению с «Крымом».
Я не буду в данной связи говорить о двойных стандартах в области международного права, в частности, в области применения принципа территориальной целостности государств. А сосредоточу внимание на теоретических аспектах соотношения таких принципов международного права, как принцип территориальной целостности государства и принцип равноправия и самоопределения народов. Потому что если у вас нет теоретической конструкции, позволяющей соотносить между собой эти принципы, то у вас и нет правовых критериев для оценки ситуаций, возникающих в практике международных отношений, связанных с применением этих принципов.
Для выработки такой конструкции надо, во-первых, понимать, в чем состоят основные тенденции современногомеждународно-правового развития и, во-вторых, надо видеть среднесрочные и долгосрочные перспективы глобального правового развития человечества. На каждом историческом этапе практика под воздействием многочисленных факторов выстраивает свой баланс этих конкурирующих между собой основополагающих международно-правовых принципов. При этом в какой-то момент сама же практика взламывает этот баланс под влиянием новых факторов. И здесь важно понять, каким тенденциям и каким перспективам соответствуют те или иные события и процессы, меняющие сложившийся статус-кво.
К числу таких событий и процессов, оказавших эпохальное воздействие как на международные, так и на глобальные отношения, несомненно, относится распад СССР и последовавший за ним слом биполярной системы миропорядка. В результате был нанесен сильный удар по ялтинско-потсдамским соглашениям о государственных границах, являвшимся фундаментом европейской стабильности. Возникла политико-правовая неопределенность в очень непростых процессах, обусловленных противоречивым влиянием глобализации на национальную идентичность многих народов.
Мы видим, что идея государственного самоопределения перемещается в плоскость практической политики для все большего числа народов, не имеющих собственной государственности. Если в начале ХХ века было 50 национальных государств, то в начале нынешнего – уже 250. И этот процесс, судя по всему, не завершился. Сейчас в международной политико-правовой практике обкатываются разные модели решения подобного рода вопросов. Это и высокий образец, продемонстрированный референдумом о независимости в Шотландии, и конституционный запрет на подобный референдум в Испании, блокирующий возможность отделения Каталонии, и очень сомнительная в правовом отношении косовская модель и т.д.
Думаю, что во всех спорных случаях, когда на чаши весов кладется, с одной стороны, принцип территориальной целостности государства, а с другой – принцип самоопределения народа, выбор должен склониться к тому варианту решения спора, который связан с наименьшими ущемлениями прав человека. Именно этот критерий и должен использоваться для анализа всего многообразия факторов, определяющих уникальность той или иной ситуации, возникающей в практике международных отношений.
Если мы всерьез рассчитываем на то, что человечество может развиваться в сторону добровольного союза суверенных равноправных наций, то надо признать и то, что подобная перспектива предполагает все большую степень свободы наций и народов в выборе своей государственной самоидентификации. Подобный подход к пониманию перспектив глобального правового развития помогает нам выбрать верные критерии для оценки очень сложных современных реалий. Суть такого подхода заключается в том, что если народ выразил свое волеизъявление мирным путем в надлежащих политико-правовых формах, то международное сообщество должно с этим считаться. Это правовой по своей сути подход к решению проблемы, поскольку он основан на принципе формального равенства наций и народов.
Именно такая логика оценки ситуации и лежала в подтексте решения Конституционного Суда по Крыму.
 
Об антиконституционной смене государственной власти
 
В связи с политическим кризисом в Украине и его перерастанием в острый политико-правовой кризис международного масштаба обострилось внимание к вопросу о силовой, антиконституционной смене государственной власти.
По поводу государственных переворотов, которые в случае их успеха называются революциями, хочу сказать следующее. Хотя народ и может прибегать в качестве последнего средства к восстанию против тирании и угнетения, все же Конституция России как демократического правового государства антиконституционную смену власти не допускает. А насильственный захват власти и вооруженный мятеж преследуются в уголовном порядке. Не могу также не отметить, что государственный переворот как способ решения проблем есть болезнь, патология политического организма. Во всяком случае, в России путем революций и переворотов так и не удалось решить наиболее важные проблемы, стоявшие перед страной. А то, что удалось сделать, было оплачено слишком большой ценой.
Это в полной мере относится и к тому государственному перевороту, который произошел 1993 г., когда после антиконституционного Указа Президента Ельцина №1400 исполнительная власть грубо применила силу против представительной власти, не подчинившейся этому указу. Я постоянно возвращаюсь к трагическим событиям октября 1993 г., поскольку считаю, что они во многом предопределили всю последующую историю не только России, но и других постсоциалистических государств. Полагаю, что при анализе этих событий следует обратить внимание прежде всего на следующие моменты.
Поддержанный Западом и горячо одобренный отечественными псевдолибералами указ Ельцина №1400 стал первым прецедентом грубейшей ломки формирующегося конституционного права и, (что особенно важно) зарождающегося правового сознания в главной посткоммунистической стране. Прецедентом, из которого проросли затем технологии «цветных революций» на всем посткоммунистическом пространстве и за его пределами.
Один важный для понимания ситуации момент, на который я хотел бы обратить внимание в связи Указом 1400, состоит в следующем. В своем телевизионном обращении к гражданам России сразу же после подписания указа, Б. Ельцин сделал акцент на том, что (цитирую) «наиболее вопиющей является так называемая экономическая политика Верховного Совета, его решения по бюджету, приватизации». Думаю, что именно здесь и сказано о главном. Верховный Совет (при всех его недостатках) действительно стремился снизить последствия для населения «шоковой терапии» и препятствовал той бесчестной приватизации, которая к этому времени уже набирала обороты. И в которой, кстати, немалую (и, как мы знаем, небескорыстную) роль сыграли американские советчики.
Кто был прав в этом споре о главном – рассудит История. Но уже сейчас ясно, что своей грабительской приватизацией правительство псевдолибералов нанесло такой ущерб и экономике, и социальным отношениям, и политико-правовому развитию страны, последствия которых будут сказываться еще очень долго. Как может нормально развиваться общество, в котором социальное расслоение приобрело столь неподобающе резкий характер, что даже по официальным данным децильный коэффициент в России уже значительно превысил критический 10-кратный порог и составляет 16-17 крат? Неофициальные данные специалистов я не буду озвучивать. Взрывоопасность подобного положения дел наглядно демонстрирует ситуация на Украине, где за лежащими на поверхности событий поводами и причинами конфликта, скрывается такой глубинный фактор, как подрыв основ социальной справедливости, обусловленный олигархической структурой экономики.
Но особенно катастрофическим по своим последствиям стал удар по нравственным основам российского общества, его трудовой этике, его солидаристским ориентациям. Очень показательно, что в настоящее время, по данным социологов, в первую тройку внутрироссийских событий и процессов, по поводу которых каждый второй россиянин испытывает сильную тревогу, входит «моральная деградация значительных слоев населения». Эта позиция в рейтинге внутренних угроз опережает даже озабоченность снижением уровня жизни (на это обстоятельство указали 43%, т.е. менее половины опрошенных).
Наши псевдолибералы в своих рассуждениях о состоянии и перспективах развития права и демократии в стране обычно «перескакивают» через эти процессы, оставляя их за рамками своего анализа. Я говорю «псевдолибералы» потому что ориентация на западные образцы либерализма при полном игнорировании особенностей исторического развития страны, в том числе – и таких ключевых событий ее новейшей истории, как неправовая приватизация, означает желание обеспечить свободу одних граждан страны за счет других. Для меня образец отечественного либерала – выдающийся российский правовед и философ Б.Н.Чичерин (1828 – 1904), отстаивавший такой либерализм, который мог быть совместим с реалиями российской жизни. И пока что эти реалии таковы, что его формула «Либеральные меры и сильная власть» остается по-прежнему актуальной.
В данной связи не могу не сказать о том, что именно со стороны этого фланга политического спектра в последнее время чаще всего раздаются призывы к принятию новой Конституции, предполагающей иную конструкцию разделения властей. На мой взгляд, за подобными призывами стоит неспособность или нежелание видеть реальные проблемы страны, которые не могут быть решены путем перераспределения властных полномочий от президента к парламенту. Я вовсе не исключаю возможности точечных изменений Конституции, направленных в том числе и на расширение полномочий парламента. Однако рассчитывать на то, что путем подобных изменений можно что-то кардинально улучшить в реальных политико-правовых отношениях – означало бы впадать в правовой идеализм.
Конституция – это формализованный общественный договор о принципах государственного и общественного устройства, в основе которого должен лежать реальный общественный договор. А на какой общественный договор можно рассчитывать в обществе, где социальное расслоение просто зашкаливает? Причем, в ситуации, когда несправедливость сложившейся в стране социальной дифференциации уже ни у кого не вызывает сомнений. Между тем ни один из обсуждаемых сейчас проектов новой Конституции не предлагает подходов к решению этой ключевой проблемы.
 А кроме того, те, кто ратуют за принципиальные изменения в Основном Законе России, недооценивают огромный и далеко не исчерпанный правовой потенциал нашей Конституции. Нам надо сейчас заниматься не конституционной реформой (что может лишь усилить существующий социально-политический раскол), а созданием базы для реального общественного согласия. А для этого надо прежде всего понять, на каком повороте новейшей истории страны мы упустили шанс на создание более справедливого общества. Потому что именно справедливость общественного устройства – это основа общественного согласия и главная гарантия нормального политико-правового развития страны.
Задумываясь над этими вопросами, я возвращаюсь мысленно к периоду перестройки – времени больших изменений и больших надежд. Недавно я даже решился переиздать одну из своих статей этого периода, опубликованную в «Вестнике академии наук СССР». Конечно, с высоты сегодняшнего дня мне самому представляются наивными надежды на то, что советская система могла бы эволюционировать к социалистическому правовому государству. Я, как и многие тогда, недооценил глубину латентного на тот момент социально-политического раскола в обществе. Однако два принципиальных положения этой статьи, на мой взгляд, остаются актуальными и сейчас.
Первое – это мысль о том, что новые органы власти (как я полагал тогда - обновленные Советы) должны стать политической формой «общества независимых граждан-собственников, а не воздвигаться в качестве всевластной надстройки над бесправной и безличной массой людей-винтиков». Я могу и сейчас (т.е. применительно к нынешней ситуации) повторить свои слова о том, что отчуждение трудящихся от власти можно преодолеть только с ликвидацией отчуждения их от собственности. А второй момент статьи – это рассуждения о необходимости такого радикального реформирования правящей тогда коммунистической партии, которое привели бы «к фактической двухпартийной системе в рамках юридической многопартийности». Я полагал, что в тот момент у страны были «шансы реформистским путем прийти к двухпартийной социалистической системе» и уже на этой основе постепенно, без резких кардинальных потрясений и революций развиваться в сторону правовой демократии. Проблема становления двух равновесных партий как необходимого элемента правовой демократии не утратила своей актуальности для России.
 
***
В заключение хотел бы подчеркнуть вот какое обстоятельство, важное для понимания всего сказанного. В последнее время у нас все чаще говорят о том, что Запад и особенно США навязывают миру свои ценности по принципу «у кого сила, у того и право». Но это лишь одна сторона медали. Другая же сторона, о которой нельзя забывать, заключается в том, что именно право модерна, раскрепостившее творческую активность людей, и стало главным источником экономической мощи Запада.
Для России это означает, что именно взятие страной правового барьера является важнейшим условием обеспечения благополучия всего российского общества в целом и каждого россиянина в отдельности в современном сложном, противоречивом глобализирующемся мире. А значит – и главной гарантией возможности отстаивания страной своих геополитических интересов и своей социокультурной идентичности.  
 
 
 
Метамодерн как новая парадигма юридического мышления
 
Лейтмотивом нынешнего юридического форума, тема которого «Право как искусство», являются слова великого римского юриста Пу́блия Юве́нтия Цельса: «Jus est ars boni et aequi» («Право – это искусство добра и справедливости»). Это, уже ставшее «крылатым», выражение широко известно благодаря Кодексу Юстиниана, где оно процитировано из «Институций» Домиция Ульпиана (между прочим, бывшего в свое время, как и Цельс, префектом – такие вот были префекты в Римской империи!). Я хочу продолжить эту цитату из трудов Ульпиана, с которой начинается первый титул Дигестов, названный «De iustitia et iure» («О правосудии и праве»). Автор сравнивает здесь юристов со жрецами: ведь мы, говорит он, отправляем правосудие и распространяем знание о добром и справедливом, «отделяя правое от неправого, различая дозволенное от недозволенного, <…> придерживаясь верной философии, а не мнимой»[1]. Хочу обратить внимание на последний, очень важный, фрагмент этого высказывания: о верной, а не мнимой философии. Именно приверженность верной философии права и позволяет творить добро и справедливость, поэтому от глубины философско-правового осмысления напрямую зависит правовое качество юридической практики. Очевидно, что к современной практике это относится никак не в меньшей степени, чем к античной.
Размышляя под этим углом зрения о теме нашего форума, я вышел на проблематику, связанную с таким новым подходом к осмыслению культуры, как философия метамодерна, импульс к формированию которой (как и в ситуации с философией постмодернизма) был получен из сферы искусства. Мне показалось целесообразным порассуждать об актуальных правовых проблемах в контексте парадигмы метамодерна, которая, по-видимому, верно уловила какие-то новые тенденции в философском осмыслении социальных явлений. Такая постановка проблемы на юридическом форуме требует пояснения и обоснования, поскольку юристы, как известно, – народ консервативный и не очень любят подобные концептуальные нововведения. 
Понятие метамодерна появилось недавно. Оно запущено в научный оборот в 2010 году двумя молодыми нидерландскими философами (Тимотеус Вермюлен, Робин ван ден Аккер. Заметки о метамодернизме. 2010). В это понятие, как это всегда бывает поначалу, сейчас вкладывают разный смысл. Я хотел бы воспользоваться этим обстоятельством и предложить свое видение этого концепта, применив его к области права. Здесь важно отметить, что речь идет пока что не о теории метамодерна, а скорее, о концепте, т.е. об идее, содержащей некий замысел нового взгляда на мир. Суть этого нового взгляда или, говоря словами авторов идеи (представителей нового поколения философов), суть новой «культурной логики современности»[2]  – в стремлении подняться над крайностями модернизма и постмодернизма и увидеть мир в единстве его многообразия. 
Метамодерн был заявлен его авторами как реакция на вызовы времени с его надвигающимися кризисами в области экологии, финансов, геополитики. Этот тройной кризис, пишут они, «в буквальном смысле слова накаляет культурные дебаты и провоцирует расшатывание догматов»[3]. Если не оспаривать предложенную авторами «кризисную триаду», то кризис права и демократии следует рассматривать в контексте геополитического кризиса. Но прежде чем перейти к этой теме, которая будет центральной в моем докладе, хочу пояснить значение предлагаемого метамодернистского подхода для правовой теории и прежде всего для понимания права, лежащего в ее основе. Именно в этой области требуется, как мне кажется, «расшатывание догматов», потому что без преодоления устоявшихся теоретических стереотипов невозможно противостоять кризису в правовой сфере. При этом в метамодернистском подходе привлекает идея синтеза различных типов правопонимания, развивающихся в рамках модерна, постмодерна и даже премодерна как особых парадигм мышления.
В течение многих веков в правовой мысли конкурировали два принципиально разных подхода к пониманию права: юридический позитивизм, выводящий нормы морали за рамки права, и юснатурализм (философия естественного права), трактующий право и мораль как сущностно единые, взаимодополняемые феномены. Во второй половине прошлого века эти подходы объединились путем позитивации в законодательстве прирожденных и неотчуждаемых прав человека, которые в рамках юснатурализма рассматриваются как выражение общезначимых моральных ценностей. Такое решение проблемы позволило существенно облегчить правовую практику, поскольку у юристов появились четкие критерии оценки правового качества законодательной и правоприменительной деятельности, позитивированные в общепризнанных принципах и нормах международного права и в национальных конституциях. Но при этом утратилась глубина каждого из конкурировавших прежде типов правопонимания. 
Так, юснатурализм в таком соединении с позитивизмом потерял присущую ему внутреннюю связь с социокультурным контекстом той конкретной среды, в которой право создается и функционирует в тесном взаимодействии с общественной моралью конкретного социума. При позитивации моральных норм акцент был сделан на их универсальности, которая в силу ряда причин получила европоцентричную интерпретацию. Между тем нормы национального права складываются под влиянием исторического опыта, факторов морального и религиозного характера, социальных традиций, геополитических и прочих особенностей развития той или иной страны. Формулирование нормы права каждый раз требует не только формальной логики, но и творческого осмысления всего этого разнообразного контекста. Того осмысления, в котором, собственно, и проявляется искусство законодателя. Правовая норма в качестве особого артефакта, попадая затем в сферу правореализации (включая правоприменение), также требует к себе в идеале отношения как к произведению искусства с учетом всего многообразия конкретного контекста ее действия.
Что же касается позитивизма, то и он в связке с юснатуралистским подходом растерял тот глубинный смысл, который присущ его некоторым современным интерпретациям. Например, если обратиться к неопозитивистской теории права Г.Кельзена, которую можно рассматривать как образец модернизации классического юридического позитивизма, то надо отметить, что приверженцы логической строгости его чистой теории права нередко забывают, что в основе кельзеновского нормативно-правового порядка лежит Grundnorm – основная норма, главным признаком которой является ее социальная действенность, т.е. ее способность устанавливать устойчивый порядок в конкретных социальных условиях. Из этой идеи выросли доктрины «базовой структуры», применяемой Верховным Судом Индии, «основные законы» Верховного Суда Израиля, «неизменяемые конституционные положения» Федерального Конституционного Суда ФРГ и многих других подобных подходов, предполагающих, что в конституции страны содержатся особые нормы, выражающие квинтэссенцию ценностей конкретного общества. Ценностей, которые не могут быть изменены без утраты национальной идентичности. 
Теоретическая одномерность современного правопонимания, отрывающая право от социокультурного контекста обществ с иной, неевропейской (точнее – не-западной) исторической судьбой, стала одним из факторов нынешнего кризиса права и правовой демократии. Решение проблемы следует, как мне представляется, искать на пути смены все еще доминирующей модернистской парадигмы правовой теории с ее ярко выраженным европоцентризмом, которая (как это ни парадоксально, на первый взгляд) порождает постмодернистскую правовую практику с ее циничными двойными стандартами. Внутренняя взаимосвязь между модернизмом теории и постмодернизмом практики выглядит парадоксальной только на первый взгляд. Именно в силу жесткости теоретических конструкций, присущих европейскому праву модерна, приверженцы такого правопонимания легко отказывают в правовом характере иным типам культуры. И допускают применительно к ним практику двойных стандартов и силового давления под флагом доктрин «гуманитарной интервенции», «ответственности по защите» и т.п. 
Эту постмодернистскую практику не надо, конечно, путать с современными подходами к пониманию права, развивающимися в рамках постмодернистской парадигмы, которые в силу присущего им конкретно-ситуационного подхода несут в себе более многомерный взгляд на право. Концепт права метамодерна, поднимающийся и над правом модерна, и над постмодернистскими типами правопонимания, предлагает более емкое осмысление правовых ценностей. Он, конечно же, должен вобрать в себя представления о человеке как о высшей ценности. Но это должен быть не абстрактный индивид как носитель абстрактных идей свободы, равенства и братства, а живой конкретный человек, являющийся представителем конкретного социума, члены которого соединены общей судьбой на своей земле. 
В философию метамодерна заложена возможность учета в том числе познавательного потенциала исторической школы права, которую можно отнести к своего рода премодерну. Представители этой школы в свое время убедительно критиковали чрезмерный рационализм естественно-правовых доктрин, их оторванность от исторического контекста и глубинных корней народной жизни, формирующих традиции и обычаи народа, питающих духовный опыт его поколений. Именно из этого подхода в теорию правовой мысли пришли глубокие аналогии между правом и таким культурным феноменом, как язык народа, в котором (как и в праве) находит свое отражение народный дух, особенности его менталитета, его культурные традиции и т.д. К праву в таком его понимании в полной мере могут быть отнесены слова Умберто Эко о языке как о «социальной сокровищнице», вбирающей в себя не только грамматические правила или лексикографические определения, но и всю совокупность знаний и опыта, через который прошла та или иная культура[4]. 
С учетом тех вызовов, которые стоят сейчас перед человечеством в целом, процитированные мною слова об общности судьбы на своей земле, содержащиеся в Преамбуле Российской Конституции, приобретают общепланетарное значение. Если попытаться выразить эту мысль в тех образах, которыми оперирует искусство, то я бы сформулировал ее в виде следующего вопроса: не пора ли человечеству, явно уставшему и от классической строгости модерна, и от какофонии постмодерна, попробовать настроиться на восприятие более глубокой, сдержанной и тревожной мелодии, выражающей духовный опыт русской религиозной философии с ее, по выражению российского философа А.В.Гулыги (1921–1996), «предчувствием общей беды и мыслью о всеобщем спасении»? Думаю, что те экзистенциальные по своему значению вызовы, которые стоят сейчас перед человечеством, требуют именно такого философско-правового осмысления. 
В идее метамодерна мне видится возможность правового развития именно в этом направлении. В любом случае важно, что метамодернистская философия содержит в себе потенциал для преодоления того одностороннего, европоцентричного подхода к пониманию ценностей права и правовой демократии, доставшегося нам в наследство от эпохи модерна, который при желании так легко трансформируется в другую крайность – в циничную постмодернистскую практику. Только на пути такого широкого и в этом смысле – метамодернистского подхода к осмыслению права, позволяющего аккумулировать в себе эвристический потенциал самых разных типов правопонимания, возможно преодоление кризиса права и правовой демократии, который уже очевиден для любого неангажированного наблюдателя.
 
Кризис права в условиях постмодернистского релятивизма
 
В нынешней глобализованной, информационно перенасыщенной и глубочайшим образом взаимосвязанной реальности фактически сделана заявка на полное отрицание тех правовых принципов жизни человечества, которые принесла эпоха модерна и которые мы привыкли считать столь же неотъемлемым условием нашего существования, как воздух, которым дышим. 
Современный кризис права, углубляющийся на наших глазах, имеет свои корни в тех вариантах философствования, которые предъявляет постмодерн. В философии постмодерна нет места таким базовым правовым понятиям, как истинность, объективность, справедливость. В этой философии все мнения имеют право на существование, все одинаково правильны и неправильны, все необязательны не только для других, но и для того, кто эти мнения высказывает.
Подобное размывание нормативности и принципов гуманизма, лежащих в основе цивилизации права, происходит не только на международном уровне. Ничем не ограниченный плюрализм культурных и моральных норм, которые все настойчивее укореняются в социальной практике большинства развитых стран мира, неуклонно хаотизируя общественную жизнь, имеет то же «постмодернистское» происхождение. А хаос вовсе не ведет к свободе. Ведь свобода возможна лишь в четко очерченных правовых рамках. Хаос же, как учит история, всегда чреват произволом и насилием.
Особенно опасна хаотизация общественной жизни в таких странах, как Россия, которая в прошлом веке испытала несколько кардинальных сломов правовой традиции. В том числе очень болезненный недавний слом в период перехода из советской в постсоветскую эпоху. Я, как правовед, не могу не понимать, что социально-государственная или международная система, закосневшая в своей самодовольной неизменности, обречена на загнивание, вырождение и гибель. Но одновременно я не менее хорошо понимаю, что новизна бывает разная. Знаю, что если поток новизны не вводится в берега продуманными и своевременными правовыми мерами, то практически неизбежно наступает хаос. Хаос смуты, войн, революций. И что этот хаос вселяет в социальные массы такой ужас, что эти массы готовы принять любой – пусть даже тоталитарный – порядок, который будет способен прекратить хаос.
В последнее время многие специалисты говорят о том, что эпоха постмодерна как особого культурного явления закончилась. Возможно, это и так, но я пока не вижу, какая новая эпоха пришла на смену. По-моему, при всех декларируемых разочарованиях в постмодернизме мы все еще живем в условиях господства если и не самой этой идеологии, то уж точно – релевантных ей социальных практик. Это влияние философии постмодерна особенно наглядно проявляется сейчас в сфере действия международного права, где мы можем наблюдать все «прелести» постмодернистского подхода с его отрицанием иерархий, иронией и сарказмом в качестве основного онтологического метода, деконструкцией основ и тотальным взаимным недоверием, заменой правды на постправду и т.д. Данный подход уже привел к тому, что принципы международного права, в прямом смысле прописанные кровью, вспоминаются и применяются только тогда, когда это выгодно определенным акторам международных отношений. А это, по сути, и есть разрушение международного правопорядка. О каком праве как искусстве добра и справедливости можно всерьез говорить здесь?!
Иллюстраций к сказанному из современной нам политической и правовой реальности можно найти много. Возьмем, к примеру, область международного публичного права. Устав ООН, принятый в 1945 году, четко определяет, что именно Организация Объединенных Наций «поддерживает международный мир и безопасность и с этой целью принимает эффективные коллективные меры для предотвращения и устранения угрозы миру и подавления актов агрессии или других нарушений мира и проводит мирными средствами в согласии с принципами справедливости и международного права улаживание или разрешение международных споров или ситуаций, которые могут привести к нарушению мира» (часть первая статьи 1). При этом «для обеспечения быстрых и эффективных действий Организации Объединенных Наций ее Члены возлагают на Совет Безопасностиглавную ответственность за поддержание международного мира и безопасности и соглашаются в том, что при исполнении его обязанностей, вытекающих из этой ответственности, Совет Безопасности действует от их имени» (часть первая статьи 24). 
Казалось бы, все предельно ясно: для того чтобы избежать ситуаций незаконного применения силы, развязывания вооруженных конфликтов и в целом способствовать мирному разрешению споров, у ООН есть четко определенный орган и набор специальных правовых механизмов. Однако на практике все происходит совершенно иначе. В 1999 году произошла бомбардировка Югославии, двадцатилетие которой в марте этого года стало подходящим поводом обсудить итоги той операции и ее последствия, которые чувствуются до сих пор. Примененная доктрина гуманитарной интервенции в обход Совета Безопасности стала не первым, но крайне ярким примером отхода от требований Устава ООН. И что особенно важно в контексте настоящего обсуждения – релятивизм применения принципов международного права из второй статьи того же Устава ООН, когда союзники по коалиции НАТО произвольно выбирали, какой из принципов международного права является более важным: принцип суверенитета и территориальной целостности или принцип уважения прав человека. И хотя выбор был сделан как бы в пользу прав человека, однако бенефициаром такого выбора стала конкретная группа людей, а сотни других людей, погибших при бомбардировках Белграда, были лишены даже права на жизнь. Это, что называется, постмодернизм в действии.
Далее были операция в Ираке в 2003 году в обход Совета Безопасности ООН, бомбардировки Ливии, где Резолюция Совета хотя и была получена, но интерпретирована крайне вольно. Наконец, сирийский конфликт. Очевидно, что все идет к подобному же сценарию в ситуации с политическим кризисом в Венесуэле. Подчеркнем – политическим кризисом, вопросом внутреннего управления и внутренней борьбы за власть в суверенном государстве. Уже сейчас раздаются голоса о том, что необходимо осуществить акцию так называемой «ответственности по защите» («responsibility to protect») в Венесуэле. 
Постмодернизм в связи с приведенными примерами проявляется еще и следующим выразительным образом. В 2019 году (и тоже весной) напомнил о себе другой мрачный юбилей – геноцид в Руанде. Почему же тогда, когда сотни тысяч человек погибли за считанные недели, ведущие державы не осуществили гуманитарную интервенцию, не реализовали свою доктрину «ответственность по защите»? Почему ситуация с беженцами рохинья в Мьянме, обострившаяся в 2016–2017 годах, интересует лишь гуманитарные организации и Верховного комиссара ООН по правам человека? 
Еще один, совсем недавний, пример из серии постмодернистского релятивизма. Постановление палаты Европейского Суда по правам человека от 12 марта 2019 года по делу «Дрелингас против Литвы»[5], которое демонстрирует уже совершенно иной подход к трактовке понятия геноцида. В данном постановлении помимо предположительного нарушения принципа nullum crimen sine lege, закрепленного статьей 7 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, ЕСПЧ рассмотрел в более широком контексте проблему «советского геноцида», поднимаемую балтийскими государствами, а также исследовал содержание понятия «защищаемая группа». Заявитель по делу – бывший сотрудник КГБ СССР, принимавший участие в репрессиях против литовских партизан и осужденный в 2014 году «за участие в совершении геноцида». При этом ранее Конституционный суд Литвы, проверяя нормы об ответственности за геноцид по национальному уголовному праву на соответствие Конституции, отметил, что привлекать к подобной ответственности можно только в том случае, если политическая или социальная группа, в геноциде которых обвиняется лицо, составляла часть защищаемой национальной или этнической группы (что необходимо в соответствии с нормами международного права). В своем постановлении ЕСПЧ признал законность привлечения заявителя к ответственности, сославшись, по существу, на два основания: 1) ЕСПЧ не может перепроверять анализ фактических обстоятельств, проведенный национальными властями, и 2) решение Верховного суда в деле заявителя было обосновано исходя из международных обязательств Литвы. В своем выводе палата ЕСПЧ отошла от вывода Большой палаты Суда, которая в 2015 году в mutatis mutandisсхожих обстоятельствах по делу Василиаускаса[6] установила нарушение прав заявителя. С большой долей вероятности дело будет направлено для пересмотра в Большую палату Суда, где остается шанс, что очевидное, необоснованно активистское толкование международного права будет пересмотрено. 
В итоге, устав от многочисленных проявлений подобного релятивизма постмодернистского политически-волатильного права, целый ряд государств приходит к осознанию того обстоятельства, что без учета социокультурной ценностно-нормативной специфики, которая исторически была заложена в основу той или иной национальной правовой системы, никакое правовое развитие невозможно. Ответом на вызовы постмодернистского права стала доктрина национальной идентичности, которая в разных правовых системах называется по-разному, но в своей основе сводится к осознанию значимости ценностно-нормативного фундамента конституционной системы того или иного государства. 
При поверхностном взгляде на ситуацию может показаться, что доктрины национальной конституционной идентичности – это ретроградные попытки остаться в прошлом, сохранить сложившийся status quo. Однако мы видим, что право глобализации, казавшееся средством разрешения всех проблем современного общества, не только приводит к новым проблемам, прежде не виданным, но и расшатывает основы создаваемых веками национальных рубежей защиты от вызовов эпохи. А это приводит к мысли о том, что нельзя (т.е. очень опасно и опрометчиво) игнорировать конституционную идентичность разных государств, недооценивать разницу в культуре, ценностях, общественных укладах и т.д., пытаться брать отовсюду понравившиеся фрагменты, чтобы произвольным образом компоновать из них своего рода «правовые коллажи».
Правовые системы государств бывшего социалистического лагеря в 90-е годы в полной мере испытали на себе все недостатки такого подхода. Многим тогда казалось, что, пересадив на национальную почву правовые институты, хорошо зарекомендовавшие себя в других государствах, можно будет с легкостью преодолеть негативное прошлое и оказаться в правовом государстве. Однако жизнь показала, что когда правовой феномен вырван из своего контекста и перенесен в новые социальные условия, в новую культуру, новый геополитический контекст, тогда автоматически происходит существенная (зачастую не сразу осознаваемая) трансформация его содержания. К настоящему времени эти иллюзии в основном развеялись под влиянием, с одной стороны, того сильного «сопротивления среды», с которым столкнулись «правовые транспланты» на национальной почве постсоциалистических государств. А с другой – под воздействием все более очевидного кризиса международного права, заставляющего государства возвращаться к проверенным инструментам правовой защиты.
 
Кризис правовой демократии
 
События последних лет убеждают нас в том, что современное глобальное общество столкнулось не только с кризисом права, но и кризисом демократии, основанной на верховенстве права. Некоторые специалисты в последнее время говорят о «синдроме усталости от демократии»[7]. Симптомы такой усталости мы можем найти во многих частях света, в различных государствах. Например, нельзя не отметить, что избрание президента Трампа, состоявшееся вопреки обычной логике избирательного процесса, стало своего рода бунтом избирателей против одних и тех же персонажей политического истеблишмента. Другой пример – попытка Соединенного Королевства выйти из состава Европейского Союза. К апрелю 2019 года неопределенность в связи с дальнейшими действиями правительства, неурегулированность вопросов пограничного режима с Ирландией, возможные экономические потери и так далее – все это свидетельствует о том, что никто из заинтересованных сторон, включая правящую консервативную партию, уже не хочет никакого Брексита. Но как пойти на попятную или вернуть все обратно, сохранив лицо, никто из политической элиты не знает. Как и в случае с избранием Трампа, Брексит, скорее всего, явился реакцией на усталость от существующего политического класса. Представляется, что граждане Соединенного Королевства в большинстве своем не до конца понимали, что такое Брексит, едва ли его хотели на самом деле, но, что кажется бесспорным, они хотели быть услышанными. 
Подобные примеры могут быть найдены во многих европейских государствах. Это и результат выборов 2018 года в Италии, где победила популистская коалиция, одной из сторон которой являлось движение «Пять звезд», позиционировавшее себя как «антипартийную партию». Это и заметная поддержка партий «Фидес» в Венгрии и «Право и справедливость» в Польше. Электоральная поддержка указанных партий сохраняется вопреки попыткам давления со стороны Европейского Союза и постоянным протестам определенной части общества. Абстрагируясь от идеологии этих партий, мы должны отдавать себе отчет в том, что эти не самые принятые с точки зрения либеральной демократии режимы сложились как ответ населения Венгрии и Польши на бездействие своих правительств. Эти прежние правительства не могли прийти к консенсусу, а главное – не смогли предложить гражданам никакой позитивной повестки. 
Подобные примеры (а их в реальности гораздо больше) говорят нам не только об усталости от демократии в ее постмодернистских вариациях, но и о кризисе политической эффективности, с которым столкнулись современные демократии. Такой кризис проявляется в ряде характерных черт. В их числе: 
– чрезвычайно длительный процесс политических переговоров о создании партийных коалиций, об учете тех или иных интересов и так далее. Например, Бельгия жила 500 дней без правительства, в ФРГ после выборов 2017 года с трудом удалось сформировать большую коалицию; 
– все большее давление на партии: в современном государстве партиям подчас просто невозможно сохранять свою традиционную идеологическую базу. Если, скажем, пятьдесят лет назад было понятно, что консервативные партии будут всегда выступать за понижение налогов на бизнес, меньшие социальные гарантии, приоритет традиционных и семейных ценностей, в то время как социалистические партии придавали большое значение социально-экономическим правам, выступая за прогрессивную шкалу налогообложения, то сегодня нередко консервативные партии ратуют за либерализацию семейного законодательства, а социалистические партии требуют ограничить внешнюю миграцию; 
– замедление государственного управления. Данная характерная черта прямо связана со сложностями переговорного процесса и нежеланием политических акторов прийти к согласию. Следствием этого становится невозможность реализации крупных инфраструктурных проектов и в целом – отсутствие стратегического мышления;
– проблема новых медиа, бросающих вызов привычной системе политических отношений. В XXI веке автором средства массовой информации, которые, несомненно, являются и средствами политического влияния, может стать любой человек, у которого есть доступ к смартфону. Это обстоятельство дает индивиду практически безграничные возможности для донесения своей позиции и поиска единомышленников, т.е. для преодоления атомизации постиндустриального общества. Но это порождает и новые вызовы. Такие, например, как «фейкньюс», на распространение которых в 2019 году вынужден был отреагировать и российский законодатель. Другой пример – ответственность обычных людей за высказывания в интернете и ответственность площадок, которые не разглядели вовремя разжигающие ненависть высказывания, призывы к экстремизму и прочие незаконные явления. Примером может служить громкое дело Европейского Суда по правам человека «Делфи против Эстонии» (Delfi AS v. Estonia)[8], палатное решение по которому вынесено в 2014 году, а решение Большой палаты – в 2015 году. В этом деле эстонский суд решил, что новостной портал «Делфи», который является крупнейшим сайтом подобного рода в стране, должен был предотвратить публикацию на своем интернет-сайте оскорбительных комментариев. Европейский Суд отметил, что вопросом в данном деле не является природа самих комментариев: проблема состоит в том, в какой мере гражданско-правовая ответственность, к которой был привлечен заявитель, оказалась непропорциональным вмешательством в защищаемое Конвенцией право на свободу выражения мнения. Далее Европейский Суд проанализировал содержание самой статьи, вызвавшей комментарии, и пришел к выводу, что, хотя сама статья была «сбалансированной» и «освещала общественно-значимый вопрос», портал «Делфи» должен был осуществлять особенный контроль в отношении содержания комментариев, так как при достаточной степени осмотрительности заявитель мог предупредить возникновение оскорбительных комментариев. Таким образом, Европейский Суд не нашел в действиях эстонских властей нарушения статьи 10 Европейской Конвенции[9].
Расширение политического пространства под влиянием новых массмедиа приводит к тому, что политики обречены становиться не только телевизионными звездами, но и звездами Инстаграма, вынуждены гнаться за популярностью у избирателя на новых информационных площадках. При этом массовому избирателю, скорее всего, интересны не хорошо разработанные и глубокие программы политических партий или кандидатов, но броские лозунги или цепкие образы из социальных сетей. Естественно, такая гонка за популярностью не дает сосредоточиться на работе и на эффективном выполнении задач по управлению государством. 
Проблема эффективности связана и с такой серьезной проблемой современных политических систем, как кризис легитимности, наиболее выразительными проявлениями которого являются: 
– абсентеизм избирателей. Все меньше людей заинтересованы в участии в выборах и в реализации своего активного избирательного права. Многие полагают, что их голоса ничего не решают, что выбор в итоге делают лоббисты, корпорации, какие-то группы влияния во власти; 
– отсутствие у избирателей политических предпочтений, определенной ценностной или идеологической базы, с которой они могли бы себя ассоциировать; 
– отсутствие приверженности политическим партиям. Особенно сильно эта тенденция проявляется в посткоммунистических государствах, где историческая память народа служит своего рода прививкой от идеологической связанности граждан с определенной политической партией – вот еще один негативный подарок советского прошлого.

 

Проблема социальной справедливости

 

Одно из наиболее болезненных проявлений кризиса права и демократии эпохи постмодернизма – обострение проблемы социальной справедливости. Ярким образом это проявляется в росте социального расслоения как внутри многих государств, так и в глобальном масштабе – между разными регионами мира. Глубокая внутренняя связь демократии с социальной политикой очевидна: ведь социальная политика государства – это итог борьбы широких слоев населения за свои социально-экономические права. Так почему же трудящиеся массы в самых разных, в том числе и экономически развитых, странах столь очевидным образом утрачивают способность эффективно отстаивать свои социально-экономические права? Причины такого положения дел, как, впрочем, и большинства иных современных тенденций, следует искать, прежде всего, в главном тренде современности – в глобализации.
Британский политолог Дэвид Хелд еще несколько лет назад в своем интервью немецкой газете «Die Zeit» («Время»),[10]  отвечая на вопрос журналистов о причинах наблюдающейся с начала финансового кризиса стагнации социальной политики в странах-локомотивах мировой экономики, заметил, что идеология и практика государства всеобщего благосостояния, сформировавшиеся в свое время в результате своего рода «общественного договора» между трудом и капиталом, сейчас фактически подорваны процессами глобализации. Стороны этого «общественного договора» утратили то состояние баланса сил, которое придавало их отношениям характер правового равенства. «Если рабочая сила и далее связана с государством, – говорит Хелд, – то капитал с ним больше ничего не связывает, <…> за последние 30–40 лет соотношение сил сильно изменилось. При таком положении дел неудивительно, что социальная справедливость и общественное благосостояние не являются главными приоритетами государства»[11]. 
К сказанному следует добавить, что на ослабление социальной политики государств очень мощно работает сейчас и другой ведущий тренд современности, связанный с резким ускорением научно-технологического развития. В результате автоматизации, информатизации и роботизации производства миллионы людей выталкиваются из сферы производственной деятельности, пополняя ряды прекариата. Понятие «прекариат» (от англ. precarious – случайный, нестабильный), введенное когда-то для обозначения сезонных работников, сейчас относится к огромному слою людей (до 30 % работающих в развитых странах). Этот, как считает ряд специалистов, зарождающийся новый класс охватывает самые разные слои населения: от творческой элиты, представители которой имеют большие, но не гарантированные заработки, до безработных и иных обездоленных. Речь идет о людях, исключенных или самостоятельно вышедших из «общественного договора» между трудом и капиталом, заключаемого в рамках национального государства и обеспечиваемого этим государством. А это значит, что с точки зрения права речь идет о людях, обладающих сильно урезанным правовым статусом. И здесь есть большая проблема, требующая серьезного внимания со стороны юридического сообщества.
Все эти опасные тенденции современности в полной мере проявляются и в России. Так, по данным Росстата, децильный коэффициент у нас (т.е. соотношение доходов 10 % наиболее и 10 % наименее обеспеченного населения) устойчиво и намного превышает пороговые. При этом официальные и неофициальные данные на этот счет существенно разнятся (от 17 до 35 крат и более). Недавно аналитики Высшей школы экономики и Института исследований и экспертизы Внешэкономбанка впервые опробовали иные критерии оценки социального расслоения: они оценили степень концентрации финансовых активов и сбережений в руках 3 % самого обеспеченного населения России, которое обычно выпадает из статистических и социологических исследований. Хотя средние доходы этой группы с 2013 по 2018 год снижались, доля принадлежащих им финансовых активов и сбережений в экономике росла. В 2018 году на эти 3 % населения приходилось 89 % всех финансовых активов, 92 % всех сумм срочных вкладов и 89 % всех наличных сбережений. На 20 % самого бедного населения приходилось 6 %, 4 % и 3 % соответственно[12]. 
На этом фоне особенно тревожным выглядит тот факт, что у нас огромная доля работающего населения фактически находится за чертой бедности или около нее (доля таких работников по разным оценкам варьируется от 25 до 30 % от всех работающих[13]). В итоге мы получаем неприемлемую с точки зрения права ситуацию ограниченного доступа широких слоев населения к социальным услугам, социальным благам (и прежде всего к таким, как медицина и образование), социальным лифтам, социальной защищенности и т.д. А ведь все это, в свою очередь, способствует раскручиванию спирали еще большего социально-экономического неравенства. 
      Неравенство в таких масштабах, которое лишает людей шансов на то, чтобы вырваться из бедности (ведь бедность, как говорят в народе, и мудрого смиряет), – такое неравенство ведет к дискриминации. А это уже не только экономическая, но и правовая проблема, и я хочу здесь, выступая перед юристами, обратить внимание на эту проблему.
Должен сказать, что подобный подход к проблеме дискриминации отнюдь не является общепризнанным. Возьмем, к примеру, такого популярного в нашей стране автора, как Фридрих Август фон Хайек – известный экономист, получивший Нобелевскую премию, в том числе и за его анализ взаимозависимости экономических, социальных и институциональных явлений. Обосновывая несовместимость понятий «правовое государство» и «социальное государство» в своей работе с выразительным названием «Конституция свободы», он, в частности, писал: «Социальное государство превращается в государство-семью, в котором патерналистская власть контролирует большую часть доходов общества и распределяет средства между людьми в тех формах и в тех количествах, в каких они, по его мнению, нуждаются или заслуживают»[14]. Последовательная реализация этой идеи, считал он, ведет к «индивидуализированному патерналистскому воздействию со стороны наделенных дискреционными полномочиями органов, имеющих право осуществлять дискриминацию между людьми»[15]. Таким образом, мы видим здесь совсем иное понимание сути дискриминации.
Тем не менее сегодня едва ли найдется правопорядок, отрицающий совместимость принципов социального и правового государства и сомневающийся в необходимости и возможности судебной защиты социально-экономических прав. Российская Конституция здесь не является исключением.
 
Какое время показывают часы российской истории? 
 
В данной связи не могу не сказать о том, что процитированные мною ранее слова об усталости от демократии никак не подходят для России, которой еще предстоит многое сделать на пути утверждения правовых демократических основ государственной и общественной жизни, важнейшим фактором формирования которых является равенство всех перед законом и судом, равноправие, политическая конкуренция, соревнование политических партий за голоса избирателей, преодоление вопиющего социального неравенства. Именно в этом моменте, пожалуй, сфокусированы для нас все главные сложности перехода от одного исторического времени к другому.
Наша страна, еще в начале XX века бывшая аграрной с подавляющим большинством сельского населения, где индустриализация и техническая революция только начинались, а миллионы людей жили средневековым укладом натурального хозяйства, после революции 1917 года попыталась за короткие отрезки пятилеток преодолеть технологическое отставание и стать одним из локомотивов современности – рационализованного модерна. А в общественной жизни, руководствуясь коммунистической утопией, СССР попытался и вовсе перешагнуть все известные границы и построить невиданное ранее идеальное рациональное общество, т.е. воплотить идеал модерна в его коммунистической версии.
Эта попытка построить общество модерна осуществлялась неправовыми методами. Она началась революцией, т.е. свержением прежней правовой системы и системы государства. Она продолжилась террористическим правлением первой половины пятидесятых годов (в смысле политического террора и террора против победившего класса – террора, которому советская власть во многом училась у Великой французской революции). Эта попытка впоследствии свернула в коррупционно-номенклатурном направлении и закончилась полным развалом и крахом утопической идеи в конце восьмидесятых годов.
Крах советской системы стремительно включил Россию в глобализующийся мир, а такой мир уже вступил в эпоху постмодернизма с его релятивизмом и отказом от «больших идей». Здесь и проявилась в полной мере цивилизационная проблема российского общества, которое, не став полностью современным, т.е. не став обществом модерна, не взяв правовой барьер, столкнулось с новой, постмодернистской парадигмой устройства общественной жизни (и государственно-правовой жизни как ее части). Правовое сознание населения и его элиты, которым пренебрегали предыдущие 70 лет, вновь было подвергнуто испытанию, только на этот раз противоположному: испытанию безыдейностью, потребительством, слепым подражательством.
Обращаясь к метафоре часов, можно сказать, что Россией была сделана попытка перескочить с «зимнего» исторического времени на «летнее», сделав вид, что целого часа этого времени не существует. Таким образом, был «разрушен до основания старый мир», но «наше новое» современное модерное общество, т.е. общество рациональное и основанное на правовых началах равенства и справедливости, построено не было.
Нам предстоит в короткие сроки сделать это на руинах социализма и буквально прорваться в правовое будущее. Исторического времени для этого нам отмерено совсем немного. Мы должны постараться успеть.
 
[1] Дигесты Юстиниана. М., 1984. С. 23.
[2] Тимотеус Вермюлен, Робин ван ден Аккер. Что такое метамодернизм? // Двоеточие. № 23. 19.06.2014 (см.: Википедия).
[3] Там же.
​[4] Umberto Eco. Confessions of a Young Novelist. 2011. 
[5] Drėlingas v. Lithuania App. No. 28859/16 (ECtHR: 12 March 2019) [Fourth Section].
[6] Vasiliauskas v. Lithuania App. No. 35343/05 (ECtHR: 20 October 2015) [GC].
[7] Давид ван Рейбрук. Против Выборов. М.: «Ад Маргинем Пресс», 2018.
[8] Delfi AS v. Estonia App. no. 64569/09 (ECtHR, 13 October 2014). 
[9] Часть 1 статьи 10 Конвенции гласит: «Каждый имеет право свободно выражать свое мнение. Это право включает свободу придерживаться своего мнения и свободу получать и распространять информацию и идеи без какого-либо вмешательства со стороны публичных властей и независимо от государственных границ. Настоящая статья не препятствует государствам осуществлять лицензирование радиовещательных, телевизионных или кинематографических предприятий».
[10] Die Zeit. 17.02.2011.
[11] Хэлд. Д.Будущее социальной справедливости // socialistinfo.ru›apriori/621.html
[12] Шаповалов А. Все, кто нажили непосильным трудом. Богатые граждане владеют фактически всеми финансовыми активами и сбережениями в РФ // Коммерсантъ.  № 65. 12.04.2019. С. 1.
[13] Там же.
[14] Хайек Ф. Конституция свободы. М., 2018. С. 339–340.
[15] Там же. С. 341.
 
16 мая 2019

 

 
 

 

Право силы, сила права

 

 

28 мая Председатель Конституционного Суда России Валерий Зорькин вышел к участникам Петербургского Международного Юридического Форума, собравшимся в грандиозном амфитеатре здания Главного Штаба, чтобы прочитать им лекцию, которую он назвал «Право силы и сила права». Он стоял на сцене, представлявшей собой античный портик темно-серого цвета с дорическими колоннами. Спереди сцена была оформлена большой надписью на латыни «Magna est veritas et praevalebit». В переводе на русский она звучит так: Правда сильна и она победит.

Лекция традиционная: перед этой же аудиторией и примерно о том же Валерий Зорькин выступал и в прошлом году. Как и тогда, речь шла о том, что у российского права, как и у самой России, «особый путь» и что западные лекала к нему применять нельзя. Как обычно, Зорькин упоминал известное дело Маркина и указывал на необходимость охраны суверенитета России от посягательств со стороны международного права. Но что-то в этой лекции выходило за рамки обычного выступления председателя Конституционного суда или написанной им статьи. Это что-то было крайне трудно уловить за гладкостью суконного юридического языка и провокационной яркостью его замечаний об австрийских участниках Евровидения и украинских событиях. Лишь затем, когда появился полный текст его речи, стало ясно, что же так изменилось. Впрочем,  то же самое можно было уловить и в выступлениях других высоких должностных лиц, деливших с ним одну сцену, с фразой о правде по нижнему краю. Напомним, главная тема Форума в этом году была сформулирована следующим образом: «Перемены и миссия права». Так вот, все они говорили о переменах, и говорили о них правдиво, насколько это позволительно государственным деятелям их ранга в ныне существующем государстве.

В Конституционном Суде принято писать тексты таким образом, чтобы они имели минимальное практическое значение, поэтому они изобилуют многозначными и осторожными формулировками, а выводы представлены в виде тонких намеков. Составляя текст лекции, Валерий Дмитриевич от этих принципов не отступил. Однако, представленный в виде сжатых тезисов, он дает почву для серьезных размышлений и дискуссий. Более того, его лекция в некоторых своих фрагментах поражает своей честностью и откровенностью. Так, председатель Конституционного Суда заявляет, что российское общество расколото и что раскол этот носит системный характер, что общественный договор, на котором основывается Конституция, разрушен. Он также отмечает традиционализм и неразвитость российского общества, значение молчаливого большинства, биосоциальную природу сакральности и необходимость движения России в сторону модернизации. Есть в этой лекции и любопытные противоречия, касающиеся, к примеру, оценки права на вооруженное восстание, а также права на вооруженное подавление восстание, меняющиеся в зависимости от предложенных обстоятельств. Но, что самое главное, в лекции прочитывается предчувствие грядущих перемен, ощущение неизвестности впереди, и беспомощности перед этой надвигающейся неизвестностью.

Представляю текст лекции В.Д. Зорькина в виде тезисов ниже. Там же - выводы, которые, на мой взгляд, следуют из его рассуждений. Возможно, сам Валерий Дмитриевич сформулировал бы их иначе. Вероятно, и читатели тоже не согласятся с этими тезисами или выводами. Одно можно сказать: председатель Конституционного Суда предложил не только апологию государства, но и повод для серьезных размышлений.

О переменах 

Мир переживает период хаоса и турбулентности, вызванный глубинными изменениями исторического масштаба.

Перемены в мире идут так быстро, что право за ними не успевает. Это означает выход  внутригосударственных и мировых процессов вообще за рамки какого-либо правового поля, то есть туда, где действует так называемое "право" силы.

О социальном основании права

Универсальных норм права не существует.

Право определяется социальным большинством.

Социальное большинство руководствуется морально-этическими и религиозными представлениями, которые носят массовый характер.

По мере модернизации право любого общества теряет свои социокультурные особенности и ограничения.

Но универсальных подходов к праву нет и среди наиболее развитых стран.

[Россия не относится к числу развитых стран и потому имеет собственные представление о праве, которое необязательно должно соответствовать западным аналогам, и в этом заключается отечественная «сила права» ]

О правах человека

Права человека – порождение индивидуализма.

Индивидуалистские общества не способны объединяться под лозунгом «Отечество в опасности».

Права индивида напрасно противопоставляются правам общества, а само общество незаслуженно считается явлением аморфным и неопределенным.

Судьба любых перемен находится в руках молчаливого большинства.

Акция "Я-Шарли" была организована государством, не была поддержана большинством, расколола французское общество и резко ослабила социальную поддержку власти.

Российское общество расколото.

Раскол российского общества возник из-за того, что оно базируется на традиционализме, и навязанное ему право разрушает свойственные традиционалистскому обществу запреты.

Христианские ценности – это ограничения человеческих инстинктов, которые и сформировали человека, и его освобождение означает конец общества.

Отказ от освященных религией социобиологических императивов раскалывает общество и изменяет фундаментальные антропологические характеристики человека

Социальная норма – это то, что способствует сохранению, а не разрушению общества.

Разрыв между социальной нормативностью общества, с одной стороны, и пропагандируемыми, а также реальными изменениями, с другой стороны – формируют раскол.

[От перемен нельзя отказаться, но их можно контролировать, а пропаганду изменений – ограничить. Только так можно обеспечить «силу права» в ходе неизбежных перемен.]

Модернизация и регулирующая роль государства

В основе нынешней эпохи перемен – модернизация, понимаемая как вестернизация, в ходе которой право и другие институты переносятся из развитых стран Запада в развивающиеся.

Базовым предварительным условием такой вестернизации является демократизация.

Демократизация в рамках вестернизации означает ослабление роли государства в жизни общества. Такой подход антиисторичен.

Традиционное общество не способно построить демократию в короткий срок и мирным путем.

В Соединенных Штатах Америки для перехода к успешной модернизации понадобилась кровавая гражданская война Севера и Юга.

В традиционных обществах возможна лишь авторитарная модернизация. Лучший пример – «сингапурское чудо».

Ливия до внешнего вмешательства с целью свержения Каддафи представляла собой типичный пример авторитарной модернизации. После свержения Каддафи ливийское общество разрушилось.

Путь к модернизации лежит не через минимизацию государственного регулирования, а через его улучшение. При этом государство должно воспитывать общество.

Только путем авторитарной модернизации можно идти к цели создания полноценного правового общества и правового государства.

[Российское общество – неразвитое и традиционалистское, и его модернизация по западным образцам приведет к гражданской войне. Авторитаризм в России – это «сила права»]

Государственный суверенитет и международное право

ООН и другие международные организации созданы суверенным волеизъявлением государств.

Россия участвует в международных соглашениях и конвенциях на добровольной основе, и поэтому оставляет за собой последнее слово в случае, если ее законодательство не соответствует международно-правовым инструментам.

Позиция российского Конституционного Суда, выраженная в деле Маркина, аналогична правовой позиции Федерального конституционного суда Германии об ограниченной правовой силе постановлений Европейского Суда,[1] а также позициям Австрийского, Французского и Швейцарского высших судов.

[Россия не одинока в своем стремлении ограничить пределы юрисдикции Европейского суда по правам человека, такую же позицию занимают и ведущие европейские государства. Нерушимость государственного суверенитета России перед лицом Европейского Суда по правам человека – это «сила права»]

Конституция и международное уголовная юстиция

Россия не ратифицирует Статут Международного уголовного суда, потому что его положения о выдаче обвиняемых в международных уголовных преступлениях государственных должностных лиц идут вразрез с Конституцией и положениями конвенций о судебном иммунитете государственных лиц.

Еще одна причина нежелания ратифицировать Римский Статут – политизация Международного уголовного суда и «обвинительный уклон» в деятельности международных уголовных трибуналов.

Злоупотребления в деятельности международных уголовных трибуналов становятся возможными в связи с тем, что не существует четкого соотношения между основополагающими принципами международного права. Кто-то может сказать, ч то важнее суверенитет, а кто-то – что важнее права человека и право наций на самоопределение.

[Российские власти понимают, что в случае ратификации Римского Статута руководство страны может оказаться под угрозой уголовного преследования в международном органе, который, по их мнению, не отличается объективностью. С точки зрения России, деятельность международных уголовных трибуналов – это сфера «права силы», а Россия недостаточно сильна для игры на таком поле]

О вмешательстве международного сообщества в дела суверенных государств

Вмешательство международного сообщества в дела суверенных государств возможно в случае вопиющих нарушений прав человека, однако важно определить принципы, механизмы и процедуры такого вмешательства.

Такие принципы и механизмы в международном праве прописаны недостаточно.

Опыт военного вмешательства государств с санкции Совета Безопасности ООН – негативный.

Военное вмешательство без санкции ООН недопустимо.

Аргументы о том, что Совет Безопасности не эффективен и предложения лишить его постоянных членов права вето безосновательны.

Затрудненность получения санкции Совета Безопасности на применение силы – это хорошо, потому что в противном случае применение силы с санкции Совета Безопасности стало бы абсолютно нелегитимным и подорвало бы авторитет ООН.

[Применение силы в современном международном праве – это сфера «права силы». Совбез ООН, неспособный зачастую предоставить санкцию на применение силы, только благодаря этому и остается в рамках «силы права». А применение силы всегда было и будет «правом силы».]

Право и ситуация вокруг Крыма. Принцип территориальной целостности государства и принцип равноправия и самоопределения народов

Крым перешел под российскую юрисдикцию в определенных политических условиях: поддержанного Западом антиконституционного государственного переворота в Киеве, который украинская власть могла и должна была пресечь, и прихода к власти националистов, испугавших крымчан.

Россия не повлияла на волеизъявление крымчан, поскольку телефонный опрос населения Крыма, проведенный украинской компанией при поддержке канадского фонда, показал, что 82 процентов респондентов полностью поддерживают присоединение к России.

Принцип территориальной целостности государств не применим к ситуации с Крымом, потому что границы государств, образовавшихся после распада СССР, были установлены поспешно и необдуманно.

В ситуации с Крымом важно, что право абстрактно, а история – конкретна.

В случае конфликта принципа территориальной целостности и принципа самоопределения выбор должен делаться в пользу того варианта решения спора, который связан с наименьшими ущемлениями прав человека.

Если народ выразил свое волеизъявление мирным путем в надлежащих политико-правовых формах, то международное сообщество обязано такое волеизъявление признать.

[Поскольку никакого четкого ответа на вопрос о соотношении права территориальной целостности и права на самоопределение в международном праве нет, Россия воспользовалась «правом силы» и присоединила Крым. И в этом нет ничего плохого]

Об антиконституционной смене государственной власти

Народ может прибегать к восстанию как к последнему средству борьбы против тирании и угнетения, но Конституция России восстание запрещает, поскольку Россия - демократическое правовое государство.

События после указа Ельцина № 1400, когда исполнительная власть грубо применила силу против представительной власти, не подчинившейся указу – первый прецедент грубейшей ломки формирующегося конституционного права, из которого затем проросли технологии "цветных революций".

Конституция - это формализованный общественный договор, в основе которого должен лежать реальный общественный договор, но на какой общественный договор можно рассчитывать в обществе, где социальное расслоение зашкаливает?

Те, кто ратуют за принципиальные изменения в Конституции, недооценивают ее огромный и далеко не исчерпанный правовой потенциал.

Конституционная реформа лишь усилит существующий социально-политический раскол.

Следует заниматься созданием базы для реального общественного согласия. А для этого надо прежде всего понять, на каком повороте новейшей истории страны мы упустили шанс на создание более справедливого общества.

В период перестройки я, как и многие тогда, я недооценил глубину латентного на тот момент социально-политического раскола в обществе.

Противопоставляя себя Западу, нужно помнить, что именно право, сложившееся на Западе, составляет причину его благополучия.

[Россия находится в отчаянном положении, глубинный социально-политический кризис разрушает ее правовую систему, и для того, чтобы вернуться к «силе права», требуется полномасштабная перезагрузка развития всего общества]

 

[1] То, что это не совсем так, обсуждается в статье М. Давлетбаев, А. Петров «Может ли право быть суверенным?» Ведомости, 2013 http://www.vedomosti.ru/newspa...

https://zakon.ru/blog/2015/6/1...

 

 
 

 

Запустите волну сарафанного радио:

54 человек готовы участвовать в продвижении публикации, но ждут Вашего решения. (присоединиться)

сарафанных баллов

У нас не ставят лайков, мы выражаем признательность автору иначе! Каждый сарафанный балл, который Вы перечислите на баланс публикации, превратится в одного уникального читателя. Члены сообщества ИнфоНарод.РФ зарабатывают сарафанные баллы тем, что распространяют публикации. А в будущем, они так же вкладывают баллы в распространение других публикаций. Будьте ответственны! Не помогайте публикациям продвигаться, если они негативно влияют на окружающий мир. И наоборот, помогайте, если они направлены на развитие общества!

Зарегистрируйтесь в системе ИнфоНарод.РФ, чтобы продвигать публикации.
Подборка похожих публикаций по тегам:

01.11.2016 (23:52)

1328

И ЭТО ВСЕ О НЁМ

Информация поступила от:

-> Сибирский Вернисаж
Логотип

18.12.2014 (18:56)

2

6218

"Мелфон" плюс ТОС - проект удался

Информация поступила от:

-> Большой Академгородок
Логотип

Еще никто не оставлял комментарии


Image CAPTCHA

Логотип

ИнфоНарод.РФ

Информационный портал для городских сообществ!

Предложить публикацию

@

Модераторы содержания канала: Чижиков Роман Сергеевич; Бертенёва Ирина Константиновна; Роман Горлов;
Дата создания: 15.03.2014 (14:39)